лагере, и её начальное знание иврита.
Толя хорошо реагировал на лечение. Так сказал нам его врач: есть динамика, анализы несравненно лучше. Лучше. Но не нормальные. Это я понимала. Он перестал терять вес, но оставался бледным и слабым. А главное – он не верил, и это читалось в его глазах. Не верил, что выберется из этого коридора бесконечных проверок, анализов и процедур в нормальную жизнь. О работе речь не стояла. Оформили инвалидность.
К лету Дианочка нашла подработку в лавке в соседнем доме. Каждый день – по четыре часа. А на летних каникулах – по 6-7. Убедила меня, что это прекрасная школа иврита. Платили ей наличными. Оставляла себе на карманные расходы, остальное отдавала мне. А я открыла счёт на её имя и откладывала все эти деньги – на учёбу.
Жизнь налаживалась потихоньку. О педагогической работе я и не мечтала – для этого было мало моего высшего образования, нужно было ещё учиться в колледже. А это было для меня непозволительной роскошью. Зарабатывать надо было сегодня и сейчас, платить за съём, содержать семью. Переводить? Кому? С какого на какой? Иврит у меня был очень и очень слабый.
К весне 2003-го Толя попробовал выйти на работу – сторожем в многоэтажное офисное здание. Я не хотела, но он настаивал. Продержался пару месяцев, а потом… А потом ситуация изменилась – резко ухудшились анализы крови. Михаэль уже не говорил о надежде. Он просто сказал мне, разведя руки:
– Мы делаем всё, что можем.
Всё, что можем… Этого было недостаточно. Я в то время часто вспоминала тебя. Прокручивала нашу ситуацию и понимала, что так виновата – перед тобой, перед Димой. А за виной неизбежно следует наказание. И ранний уход папы, и эта болезнь – это всё было наказаниями. По-другому я это и не воспринимала.
Толя ушёл зимой 2003-го. Мы были готовы к этому – и врачи, и я, и Дианочка, и моя мама. Но, наверное, до конца подготовиться к этому нельзя. Невозможно понять и принять, что болезнь забирает у тебя такого родного и любимого человека. И что лучшая медицина в мире не может сделать с этим ничего. Мама как раз переехала в хостель – так совпало. Это было в ноябре, а в декабре, за неделю до Нового года, хоронили Толю.
Я и по сей день с трудом в это верю. Диана не плакала, ну, почти не плакала. А спустя месяц я как-то зашла к ней в комнату и увидела её рисунки. Это было страшно: и по цветам, и по рваным линиям и по общему градусу напряжения, которое, казалось, струилось с простого листа бумаги. Да что там струилось – оглушало, било наотмашь. Холсты мы тогда ещё не покупали.
Потихоньку взяла пару работ и показала одной из своих хозяек – Эве. Она психолог, в стране с 70-х, и я почему-то почувствовала, что обязана с ней поделиться. Она долго рассматривала рисунки, хмурилась, качала головой. А потом неожиданно для меня изрекла:
– Тонкая девочка. И рисует хорошо. Пусть выговорится. Это её реакция, – она помолчала и добавила:
– У детей пластичная психика. А время лечит.
Я тоже надеялась на время, хотя понимала, что наш случай – особенный. У Диди были совершенно необыкновенные отношения с отцом. "Папина принцесса" – это было про нее. Я лично никогда не могла похвастаться такими отношениями с папой – ни в детстве, ни в юности, ни в своей взрослой жизни.
Теперь я поняла маму и её желание поменять квартиру. Я тоже не могла больше находиться дома, где все напоминало Толю, не могла, выйдя за покупками, упираться взглядом в вывеску больницы, в стенах которой сотни людей продолжали свою войну с болезнью. Войну, которую Толя проиграл. Да, с того времени мы перестали справлять Новый год.
А квартиру поменяли – хозяин пошёл нам навстречу: нашел новых жильцов и разрешил прервать договор. Мы взяли трёхкомнатную, на шестом этаже, с лифтом. И никаких решёток. Мебель там была, и даже занавески висели. В общем, квартира, похожая на квартиру. Диана навела уют, расставила книги, повесила свои картины.
А у меня началась полоса, когда не хотелось ничего. Я даже была рада своей бездумной и механической работе – в основном, мне оставляли ключи, и я убиралась в пустых квартирах. И не надо было улыбаться, отвечать на вопросы, задавать свои. На всё это у меня просто не было сил. И желания тоже не было. Словно кончился весь заряд энергии, которую я получила при рождении. А подзарядиться негде. Помнишь, как в детстве мы выращивали шелковичных червей? Я по сей день помню этот кокон, из которого в какой-то момент вылетала бабочка. А кокон оставался пустой. Вот такой же пустой осталась я – оболочка, а внутри – ничего, пустота. И заполнить её нечем.
Мама жила в хостеле на другом конце города, и виделись мы в лучшем случае раз в неделю, а то и реже. И Дианочку практически не видела. Работа, учёба, подготовка к сдаче на аттестат зрелости. Занималась, как одержимая, даже рисование оставила, а вот работу оставить не хотела, сколько я не умоляла. Деньги были нужны – и на учёбу, и на одежду, и на выходы. Сдала на аттестат зрелости совсем неплохо, не отличница, конечно, но с приличным средним баллом. Перед армией она с тремя подружками из класса улетели в Будапешт на неделю.
Ну, а потом началась служба. Не наша армия, конечно. Пионерский лагерь. Служила в Тель-Авиве, совсем близко и ночевала дома. Единственный ребенок, неполная семья, ей даже подработку разрешили. А где-то в конце её службы появился мальчик. Даник, старше Дианочки на пять лет, симпатичный, светловолосый. Сначала забегал на несколько минут, чтобы её забрать – они часто выходили в конце недели. Познакомила она нас тоже как-то в спешке:
– Мама, это Даник, Даник, это моя мама.
"Очень приятно" с двух сторон – и они умчались. Но после этого стал задерживаться у нас и даже оставаться.
Как-то пригласила его на шабат. Сделала плов, салатики, испекла вишневый пирог. Так хорошо посидели, поболтали. Выяснилось, что Даник тоже из Ташкента. По-моему, Диана узнала это одновременно со мной. Это не мы, которые хваталось за земляков так, как будто встретили брата после давней разлуки. Молодым это было всё равно, без разницы, как они говорят. Несмотря на то, что мы были совсем недавно в стране, а он был уже старожилом, понятия у них были одинаковые, я это сразу приметила. Может, потому, что моя дочь мгновенно стала израильтянкой? Не знаю. Им было важно настоящее – где живёт, чем
