такой лёгкостью покинул, – это был совсем не мой город. Не моя энергетика. Даже возле Стены плача я не чувствовала ничего очень долго. И не тянуло меня туда, если честно.
Школа Димочки оказалась неплохая, и иврит у него шёл настолько хорошо, что я боялась, как бы не забыл русский. А мой иврит, привезенный из Ташкента, и тот, который мы учили в центре абсорбции, – это был такой низкий уровень, даже вспомнить смешно.
Рая звонила часто, сообщала о том, как они успешно устроились в Кармиэле, звала в гости. Я понимала, насколько виноватой она чувствует себя передо мной. Но, наверное, на тот момент я совершенно разучилась обижаться. Обижаешься – когда ждёшь что-то от кого-то, ждёшь и не получаешь. А, собственно, почему надо ждать? Я поняла, что в этой жизни никто никому ничего не должен. И жить после этого стало проще.
"Эйн ципийот – эйн ахзавот", – так это звучит на иврите.
"Нет ожиданий – нет разочарований".
А разочарований у меня в жизни было уже немало. А потом я случайно, на базаре, встретила Нану, с которой мы полгода жили в центре абсорбции. Боря их называл "наши грузины". Встретились, как родные, болтали долго. Они тоже собирались покидать Иерусалим и перебираться в центр. И я поняла – это судьба. Они уезжали уже через месяц, а я решила дать сыну возможность закончить учебный год. Обменялись телефонами. Так я попала в Тель-Авив, о чём не пожалела ни разу.
Диме исполнилось уже восемь, он начал оставаться дома один. И я привыкла ко многим вещам, которые раньше казались мне нереальными: и к тому, что мой ребёнок ходит с ключом на шее, и к тому, что после школы он возвращается в пустую квартиру и сам греет приготовленный заранее обед.
Я работала и училась. Много. Медсестрой меня сразу взяли в больницу с условием дальнейшей учёбы и повышения квалификации. Это было совсем непросто. Постепенно стала брать дежурства, это хорошо оплачивалось. Диму оставляла на ночь или у друга или в семье Наны, которая стала для меня по-настоящему родной.
Через год мы переехали в просторную 3-х комнатную квартиру, которую можно было назвать "квартирой" – пятый этаж, лифт, свежая побелка. После нашей первой несчастной двушки, она казалась нам дворцом. Правда, район не поменяли из-за школы. У Димы появилось много друзей среди местных, и он как-то незаметно стал Даником. Я стала квалифицированной медсестрой в глазном отделении одной из крупнейших больниц Израиля. И да, я тоже поменяла имя и стала Ханой.
Где-то в это время – конец восмидесятых – начало девяностых – я поняла, что полюбила страну, полюбила этот безумный город и нисколько не жалею, что уехала. Израиль тогда просто захлестнул вал вновь прибывших, русскоязычные медсестры стали невероятно востребованны. Работы было много, и учёба тоже не кончалась – много курсов. Да, было трудно, но я физически чувствовала, что прошла самое сложное, что уже не барахтаюсь в холодной воде, тянущей на дно, а свободно плыву.
Захотелось писать письма – и Лоле, и Милочке, и Тамаре, и Наташе . А ведь вначале совсем руки не лежали. Да и о чём было писать? О том, как глажу чужие рубашки, мою чужие душевые и готовлю на чужую семью? Ответные письма получила ото всех, даже с фотографиями. Для этих фотографий я купила маленький альбомчик, на котором написала: "Ташкент". Он так и лежал в салоне на журнальном столике и вечером я любила его полистать. Лола присылала много фотографий, в основном, дочки. Тамара много писала об Ануле, внучке Ашота, и о Жорике. Милочка с Аркадием собирались в Америку. Юрик подрос и делал большие успехи в шахматах. Наташа с Левой думали о Германии, а пока неплохо шел их бизнес в Ташкенте. Эллочка была уже совсем невеста, да и Игорёк вытянулся и стал совсем взрослым. В общем, росли дети, и жизнь бежала.
С мамой писались редко, в основном звонили. Они очень скучали и даже собирались к нам в гости. А вот переезжать почему-то не спешили. Да, что там не спешили – и не планировали. Я никогда не настаивала, но в глубине души и удивлялась, и обижалась: значит, могут они спокойненько и без меня, и без Димочки.
А потом… Это случилось так быстро, так непредсказуемо, хотя кто может это ожидать заранее? Наверное, никто.
Папа ушел буквально за три месяца. Лёгкие. Папа, который никогда не курил, хорошо питался. Это случилось летом 1993-го, за какой-то месяц до Димочкиной бар-мицвы. Хотели справить для его друзей, но пришлось всё отменить.
Приехали Борис с Раей, посидели по-семейному. Помянули папу. Мы виделись очень и очень редко. А когда видишься редко, то особенно бросается в глаза, как стареют люди и так горько от этого на душе. Через год приехала мама, сначала жила с нами, около двух лет, а потом получила хостель. После её приезда я пошла учиться на права, купила машину и иногда подбрасывала маму в Кармиэль на несколько дней, понимала, как важно ей увидеть Раю, пообщаться с ней. Да и жары там не было такой летом, как в Тель- Авиве, и ждали её там всегда с нетерпением.
А ещё , наконец-то, сбылась моя мечта: я прооперировала свой глаз. Настоял профессор, с которым я работала. Так и сказал:
– У тебя такие красивые глаза, зачем их прятать за тёмными стеклами?
Ты знаешь, мне никто и никогда такого не говорил. Решилась. Операция оказалась несложной. Я сняла очки, заказала контактные линзы, увидела мир в другом свете. И этот мир мне улыбался. Это было непередаваемое ощущение.
А потом он позвонил. Я даже не спрашивала, откуда он взял телефон – и так было понятно. Узнала сразу – говорят, что люди меняются, а голоса – нет. Болтали долго – обо всём и в то же время ни о чём. И было так тепло на душе. И легко, очень легко. Как будто мы виделись только вчера.
Через пару дней он встретил меня после работы с огромным букетом тюльпанов. Упаковка была основательная – специальный пакет с водой для луковиц, в котором тюльпаны могли спокойно пережить несколько часов, дожидаясь меня на заднем сиденье машины.
Мы очень долго гуляли в тот вечер, и куда-то улетучилась усталость после смены. Он много расспрашивал про Димку, про мою работу и вообще – про жизнь. И я чувствовала, что это не ради приличий – ему действительно было интересно. Потом вдруг спохватился – ты наверное, голодна после работы? И пока ждали заказ в маленьком кафе я, наконец, спросила, как у него дела, как семья, есть
