и не хватило ума исследовать его. Начался бой, где я был единственным существом из плоти и крови — и мог лишь наблюдать, бессильный, испуганный. Камень шипел под огнем их орудий и стекал каплями… Мои орудия заставляли воду эстуария кипеть, и волны бились о берег! Утесы глотали эхо и ревели в унисон с морем, каменная пыль сыпалась к их древним подножиям, забывшим время своего рождения, точно известка с ветхой стены. Над водой висела пелена раскаленного дыма, и в нем мелькали эти ужасные механические создания — они сходили со своего корабля, снова поднимались на борт, и я видел, как мерцают их мрачные желтые глаза. Кажется, их защищала какая-то хитро сработанная броня.
День уступил долгой ночи с ее синими туманами и колкими блуждающими огоньками. Становилось ясно: башня больше не выдержит. Она стонала в муках, скорбя по самой себе. Ее купол вращался беспорядочно, разя несуществующих врагов. Ее орудия били каждые пять-шесть минут, но с каждым разом ветвистые молнии, которые они выпускали, оказывались чуть более тусклыми. Скоро ее основание зашаталось. Башня была обречена. Я знал, что не смогу пережить ночь на поверхности. Даже если я одержу победу, она будет равносильна поражению: через два часа после того, как тегиус-Кромис вывел остальных в безопасное место за утесы эстуария, воздух и вода были заражены неким излучением — оно по сей день отравляет рыбу, хотя прошло много лет. Башня стонала, электрические голоса, запертые в ней, как птицы в клетке, вопрошали меня на странных языках, придуманных лишь для войны, просили помощи, совета. Я ничего не мог сделать. Я покинул ее, чувствуя себя предателем, и спустился в подвалы, рассудив, что спасусь в туннелях, по которым вы ушли днем.
Тщетно. Дно эстуария опустилось. Уцелевшие проходы затопило горячей грязью или кипятком. Лишь в один мне удалось проникнуть, и некоторое время я брел по нему. Глухие удары орудий, долетая издалека, подгоняли меня… пока я не понял, что оказался в неизвестной мне части туннелей. Я расскажу лишь о немногом из того, что нашел там. Очень многого я не понял. Очень многое я хотел бы забыть.
Звуки сражения, доносящиеся сверху, медленно, но верно становились все глуше, все призрачней… пока я вовсе не перестал их различать. Как долго это продолжалось, я не знаю. Кто победил, я затрудняюсь сказать. К тому времени, как я нашел путь назад на поверхность, расплавленный камень снова застыл, башня стала похожа на огарок свечи, а Чемозит исчезли вместе со своими орудиями. Два рыболова-скопы кружили над серой водой; на утесах царила тишина. Прошло много времени.
Я давно догадался, что под моей башней должно существовать нечто подобное. Лабиринт лежал у меня под ногами, подобно новому континенту, но что-то мешало мне заняться его изучением. Я чувствовал: это подземелье слишком тесно связано со своим тысячелетним прошлым. Эхо Послеполуденной эпохи еще не умерло в нем. Но эхо нельзя запереть в подвале: оно будет слышно и на поверхности, все время рождая ощущение, будто у вас за спиной только что закрылась дверь. «Выбор невелик, — решил я. — Наверху меня ждет только смерть».
И пошел дальше.
Архитектура подземелья оказалась странной и действовала угнетающе. Лестницы, многие из которых прогнулись под собственной тяжестью, упирались в причудливо украшенные декоративные арки или, к моему смущению, выводили на какую-нибудь висячую галерею, откуда я не мог найти выхода. У меня не возникало ощущения, что я нахожусь под землей; скорее казалось, что я наткнулся на некий пустой город или огромный заброшенный музей. В главном коридоре я увидел сотни дверей, ведущих в маленькие кубические каморки, и в каждой находился странный предмет высотой в человеческий рост. Обертка защищала эти предметы от разрушительного действия времени. Все покрывал слой пыли. В большинстве этих помещений и коридоров стояла темнота… но не тишина. Одни приборы тикали. Другие, внезапно очнувшись, начинали грохотать, когда я проходил мимо. И я испугался. Сейчас это кажется мне странным, но вскоре я понял, что сам создал большинство этих вещей… или, по крайней мере, собрал их здесь на случай неких непредвиденных обстоятельств, о которых теперь забыл.
В конце концов я достиг освещенной секции. Сначала был туннель длиной в сотню ярдов, где по стенам тянулись тусклые зеленые бусы; потом зал, залитый синим светом, который падал непонятно откуда. И наконец передо мной открылась целая анфилада, где было светло, как днем — и ее наполняли звуки летнего полдня, звуки, в которых слышался дремотный гул насекомых!
В этих залах, сияющих, как спинки жуков, мне довелось провести много лет. Здесь я столкнулся с самим собой… Только не стоит понимать буквально слово «столкновение»: это просто метафора. По большому счету, оно ничего мне не дало. Я так и остался загадкой для самого себя.
Однако кое-что мне открылось — это и привело меня к вам. Именно там я проклял чудовищное бремя бессмертия и роковую ловушку сострадания. Да, теперь я уверен, что бессмертен, хотя понятия не имею, где и когда началась моя жизнь. Я больше не считаю себя человеком. Но именно люди так долго удерживают меня здесь.
Итак, я вошел. Я устал и хотел есть. Залы наполняли сонмы блуждающих огней. Одни принимали форму колонн или размытых сфер, другие напоминали танцующих светляков. Мое беспокойство немедленно передалось им. Они мерцали в затхлом холодном воздухе, плавали вокруг меня, словно были чем-то взволнованны, и таинственно шептали электрическими голосами. Каждый из них был личиной той или иной машины. Одна могла слушать землю, другая — воздух; третья изучала звезды, и все отличались чуткостью, раздражительностью и любопытством чистокровной лошади. Бесконечное перемешивание, совершаемое подобно ритуалу, позволяло им обмениваться сведениями или — если того потребует ситуация — объединяться, многократно усиливая способность к восприятию, данную им изначально. Однако одна превосходила остальные — великолепная колонна цвета кости, более двадцати футов высотой. Поначалу в зале царил настоящий гвалт — помните, как бывает, когда ночью в зарослях ольхи поднимется ветер или внезапно разольется река? Но едва она обратилась ко мне, остальные немедленно смолкли, словно в знак уважения.
Я был потрясен: машина говорила моим голосом. Она утверждала, что действительно имеет превосходство над остальными, поскольку является хранителем моей памяти. Человеческий мозг, как вы понимаете, слишком мал, чтобы вместить воспоминания многих лет. Они тускнеют или стираются, когда вас в очередной раз охватывает безумие и отвращение к самому себе. Прежде чем это произойдет, все лучшее необходимо отправить в своего рода хранилище. Удача — а может быть, некое внутреннее
