В комнате похолодало, потому что огонь погас.
Горничная пришла какое-то время назад – он не помнил, когда, – чтобы вновь разжечь огонь, но он приказал ей уйти. Никто не беспокоил его с тех пор. Время от времени он слышал шепот голосов снаружи в холле, но игнорировал их.
Он не читал.
Он не писал.
Он не пил.
Он просто сидел, держа книгу на коленях, думал и смотрел в никуда, когда ночь укрывала его. Джок легонько толкнул его руку один или два раза, но он также игнорировал этот знак внимания, пока пес не успокоился и не лег рядом с ним.
Почему? Может, виной тому его шрамы от оспы? Или его характер? Может, ей не понравилось, как он занимался с ней любовью? Может, он был слишком увлечен своей работой? Или она просто не любила его?
Только это. Такая малость, и тем не менее все.
Если его титул, его богатство, его – боже! – его любовь ничего не значили для нее, жизнь его была пуста. Что прогнало ее? На этот вопрос он не находил ответа. Но этот вопрос он не мог отбросить. Он поглотил его, засосал его, стал единственным имеющим для него значение. Потому что без нее все потеряло смысл. Его жизнь простерлась перед ним в серых призрачных тонах.
Один.
И нет никого рядом, кто мог прикоснуться к его душе, как делала Анна, наполняя ее. Он даже не замечал этого, пока она не ушла: в его бытии без нее разверзлась огромная зияющая дыра.
Мог ли человек жить с такой пустотой внутри?
***
Некоторое время спустя до Эдварда донеслись приближающиеся из холла взволнованные голоса. Дверь в библиотеку открылась, и на пороге появился Иддесли.
– О, это приятное зрелище. – Виконт закрыл за собой дверь. Он поставил на стол принесенную им свечу и бросил свой плащ и шляпу на стул. – Сильный, умный мужчина уничтожен женщиной.
– Саймон, уходи. – Эдвард не двинулся, даже не повернул голову при вторжении.
– Я ушел бы, старина, если бы у меня не было совести. – Голос Иддесли отдался эхом в мрачной комнате. – Но она у меня есть. Совесть, я имею в виду. Что иногда чертовски неудобно. – Виконт преклонил колени перед холодным очагом и начал собирать в кучу трут.
Эдвард слегка нахмурился:
– Кто посылал за тобой?
– Ты странный, стареющий человек. – Иддесли потянулся за корзиной с углем. – Дэвис, надо думать. Он беспокоился о миссис Рен. Он, кажется, успел привязаться к ней, как старая дева к котенку. Он, возможно, беспокоился и по поводу тебя тоже, но это трудно сказать. Я не могу понять, зачем ты его держишь.
Эдвард не ответил.
Иддесли осторожно разложил куски угля вокруг трута. Утонченный виконт, выполняющий столь грязную работу, представлял собой странную картину. Эдвард и не подозревал, что тот знает, как развести огонь.
Иддесли проговорил через плечо:
– Итак, каков твой план? Будешь сидеть здесь, пока не замерзнешь? Несколько пассивно, тебе не кажется?
– Саймон, ради любви к Богу, оставь меня в покое.
– Нет, Эдвард, ради любви к Богу – и тебе – я останусь. – Иддесли ударил кремнем о сталь, но трут не занимался.
– Она ушла. Что бы ты хотел, чтобы я делал?
– Извинись. Купи ей изумрудное колье. Или нет, в случае с этой леди – купи ей еще роз. – На месте рассыпавшихся искр возник язычок пламени и начал лизать угли. – Все, что угодно, старина, только не сиди здесь.
Впервые Эдвард пошевелился: мышцы затекли от слишком долгого сидения.
– Она не хочет меня.
– Ну, это, – сказал Иддесли, поднявшись и доставая носовой платок, – совершеннейшая и совершеннейшая ложь. Я видел ее с тобой, вспомни, на лекции Лиллипина. Леди любит тебя, хотя одному Богу известно, почему. – Он вытер руки о платок, сделав его черным, затем с полминуты смотрел на испорченный квадрат шелка, прежде чем бросить его в пламя.
Эдвард отвернулся.
– Тогда почему она оставила меня? – пробормотал он.
Иддесли пожал плечами:
– Какой мужчина знает, что у женщины на уме? Точно не я. Ты мог сказать что-то обидное, почти наверняка так и было. Или ей неожиданно мог стать неприятен Лондон. Или… – он опустил руку в карман своего камзола и достал оттуда клочок бумаги, зажав его двумя пальцами, – ее могли шантажировать.
– Что? – Эдвард подскочил и схватил полоску бумаги. – Что ты говоришь… – Его голос замер, когда он читал проклятую записку. Кто-то угрожал Анне. Его Анне.
Он поднял глаза:
– Где, черт побери, ты нашел это?
Иддесли развел руками:
– Снова Дэвис. Он дал мне это в холле. Очевидно, он нашел это на жаровне в твоей комнате.
– Проклятый сукин сын. Кто этот человек? – Эдвард взмахнул бумагой, прежде чем зло смять ее и бросить в огонь.
– Я понятия не имею, – сказал Иддесли. – Но он, должно быть, клиент «Грота Афродиты», если знает так много.
– Иисус! – Эдвард вскочил со стула и сунул руки в рукава камзола. – Когда я покончу с ним, он не сможет больше посещать бордель. Я отрежу ему яйца. А затем поеду за Анной. Как она посмела не сказать мне, что кто-то угрожает ей? – Он затих от неожиданной мысли, затем повернулся к Иддесли: – Почему ты сразу не дал мне записку?
Виконт снова пожал плечами: сердитый взгляд графа не произвел на него должного впечатления.
– Шантажист не появится в «Гроте» до девяти часов. – Он вытащил перочинный нож и начал чистить у себя под ногтем большого пальца. – Сейчас только половина восьмого. Не вижу смысла торопить события. Может, мы могли бы сначала перекусить?
– Если бы ты не оказывался полезным раз в столетие, – проворчал Эдвард, – я бы давно тебя уже удушил.
– О, несомненно. – Иддесли убрал перочинный нож и потянулся за плащом. – Но было бы очень мило с твоей стороны распорядиться принести немного хлеба и сыра в карету.
Эдвард нахмурился:
– Ты не пойдешь со мной.
– Боюсь, что все-таки пойду. – Виконт, глядя в зеркало у двери, поправил свою треуголку, чтобы она сидела под нужным углом. – И Гарри тоже. Он ждет в холле.
– Почему?
– Потому что, мой дорогой друг, это один из тех редких случаев, когда я могу оказаться полезным. – Иддесли мрачно улыбнулся. – Тебе ведь понадобятся секунданты, не так ли?
Глава 22
Старая женщина улыбнулась, видя удивление Ауреи.
– Мои сыновья бродят по самым темным уголкам земли. Нет ни человека, ни зверя, ни птицы, которых они бы не знали. Что ты ищешь?
Тогда Аурея рассказала о своем странном браке с Принцем-вороном и его пернатых подданных и о своих поисках утраченного мужа. Три первых ветра покачали головой с сожалением: они не слышали о Принце-вороне. Но Западный Ветер, высокий, худощавый старухин сын, заколебался:
– Недавно крошечная птичка сорокопут рассказала мне странную историю. Она говорила, что в облаках есть замок, где птицы разговаривают человеческими голосами. Если хочешь, я отнесу тебя туда.
