когда она сидела на самом краю, наваливался сверху, а она возмущенно пищала и грозилась порвать его в клочья. Хайме никогда не слушал угроз, позволяя себе щекотать ее и трепать прически, которые она делала несколько часов.
Он забирался на яблоню и дразнил ее оттуда — «Что ты за кошка?! Лазить по деревьям не умеешь!». И она шипела, нервно снимая пять слоев одежды и забиралась к нему в одних штанах, кидалась душить с криками «Облезни! Чтоб ты грохнулся!». А он накрывал ее сверху своим кимоно и крепко обнимал, не давая брыкаться.
Сколько же терпения и прощения было в нем, что он выносил ее несколько веков, и все так же любил, все так же баловал и заботился.
Хайме срывал самые красивые яблоки и дразнил ее, поднимая их выше головы. И она прыгала возле него, едва доставая до плеча. Он думал, что злит ее. Но Химари знала, что один удар, и это яблоко она будет грызть, сидя на его спине и не давая даже пошевелиться. Но все равно продолжала прыгать, возмущенно мявкая и повторяя «Отдай! Отдай!».
Химари с силой стиснула собственные плечи, вдохнув запах горького шоколада. Хайме больше не было. Никто больше не обнимал и не целовал. Она никому и никогда не была нужна так, как ему. Сейчас она это понимала. Вот только теперь, когда она так нуждалась в нем, в его любви, в его тепле, его не было рядом. И никогда не будет. Больше никто не укроет ее плечи и не станет дразнить яблоками. Больше никто ее так не полюбит. И больше никого на свете она не сможет любить так же, как его.
С самой верхушки могучей яблони сорвалось спелое яблоко. С шорохом листьев промахнуло мимо ветки с качелями и упало кошке в ладони. Химари провернула его в руке, любуясь, как отливает лиловым бок зрелого яблока в слабых лучах уходящего солнца. Наливное, пунцово-алое, твердое. Кошка улыбнулась теплым воспоминаниям и откусила кусочек. Ей казалось, что с того света муж преподнес ей лакомый подарок.
Но пора было идти и, ловко соскользнув с качели, Химари направилась обратно к дому.
Напротив самого входа полулежал, облокотившись на старое дерево, обглоданный временем и насекомыми скелет. Ржавый клинок торчал меж сломанных ребер, навсегда пригвоздив к земле. Черепушка держалась лишь на высохших связках, одежда, изъеденная молью, висела грязными выцветшими тряпками. Истинная неумолимая мощь природы — даже трава проросла сквозь тело, почти полностью скрыв в своих зеленых объятьях. Не будь меча, и никто бы не заметил труп. Химари шагнула было, но, споткнувшись, остановилась. Под ногами в траве и мхе угадывались кости от осыпавшихся крыльев. И даже вышитый императорский герб на форме скелета вторил все то же — мертвый ангел в кошкином саду пролежал больше двадцати лет. Глубоко вздохнув, Химари коснулась пальцами навершия меча в виде кошачьей головы. Самый любимый клинок ее дочери, драгоценный подарок на первое воскрешение, теперь был просто ржавой железкой. И до того это стягивало грудь изнутри, что не было сил даже плакать. Они убили ее! Убили! Убили! Они забрали прекрасную Тору, и даже в уцелевших архивах о ней не было ни слова. Ни о ком из них. Ни о дочери, ни о сыновьях, ни о муже. Сколько ни билась Химари, она не нашла ничего. И никого, кто бы мог знать. Словно их никогда и не существовало. Словно целых столетий просто не было.
Вот только ржавый меч торчал из земли, всем своим существом доказывая, что было. Там же, в траве, лежало и другое оружие, навеки потерявшее своих хозяев. Драгоценные, самые любимые, дети были просто мертвы. И даже не здесь, а где-то так далеко, что не достать, не узнать, и даже не похоронить.
Может, Химари и смогла успокоиться, качаясь над пустотой обрыва, но вид меча Торы вернул ее в тот день.
Она опоздала. Возвращаясь с идеально выполненного задания, услышала лишь рык сына, Райги, бросилась со всех ног через деревню, так предательски зашторившую окна. Сломала калитку, помяла кусты, кинувшись зверем сквозь них. Но когда оказалась на поляне у дома, Райги не было. Вся трава была усыпана его стрелами, деревья были изранены, и разбиты окна. Но сына не оказалось. И больше никто не кричал.
Аромат пролитой крови бил в нос, вымещая все другие запахи. Алая лужа на ступенях пахла дочерью Торой. На сломанных перилах висело ее порванное кимоно, залитое кровью. От ступеней по траве вели следы, а под деревом, пригвожденный клинком, полулежал ангел. Химари бросилась за дом. И вместо вороха стрел увидела лишь поле окровавленных и сломанных копий. Каждое из которых принадлежало второму сыну, Тайгону. Но и его не было тоже. Только еще один крылатый труп ждал кошку. Стойкий запах смешанной крови мерзко ударил в нос. Химари различала и кровь Торы, и Райги, и Тайгона, и Хайме. Катан мужа на земле не оказалось, но его присутствие было заметно и без того. Еще двоих ангелов кошка нашла в лесу, с переломанными крыльями и вспоротыми животами.
Она метнулась назад, жадно впитывая каждый звук, каждый шорох. Скрипнула дверь дома с парадной стороны, и кошка ринулась туда. Но когда она оказалась по ту сторону дома, было поздно. Крылатый взмыл в воздух с тяжелой ношей. В ворохе шелковых кимоно, который он мешком держал в руках, кто-то был.
В считанные секунды Химари вернула себе человеческую форму, вырвала из земли копье сына и с силой метнула в ангела. И промахнулась. Он взмыл в лучах заката и исчез в облаках. Кошка не знала, унес ли ангел ее дочь или кого-то из сыновей, или поверженного мужа. Но она осталась одна посреди зелено-алого сада с четырьмя крылатыми трупами.
Металась, кричала, звала своих детей. Но сад был тих. Ни следов у обрыва, ни капли крови за пределами сада. Ничего. Никого. В доме — пусто, кухня была напрочь разгромлена, деревянная мебель раскромсана, шкаф дочери перевернут вверх дном, коридор залит кровью, и не разберешь, чьей.
Она вернулась к ангелу, убитому Торой, ногой расправила нашивку на его груди. Личное подразделение императора, элитный отряд. Сердце рухнуло в пятки. Ее разум, наконец, смог осознать, что она потеряла семью. Столько крови, а земля еще чавкала от нее под ногами, не могло принадлежать живым людям. Они мертвы. Если не умерли от потери крови, то их забрали и так же, по небу, унесли в никуда.
Химари, как кукла, на немых ногах доволокла
