понимаете, что вы сможете выстоять только при нашей помощи? Я, как глава Рейха, могу выпросить для вас помилование, пожалеть ваших друзей, дать милость знакомым, если вы прекратите все нечестивые действия и признаете власть Империи над Грецией.
– Я не ограничиваю себя верой. Как по мне, она только сдерживает наши свободы, сдерживает наши законные права. Мы долго терпели притеснения от вас, долго переносили засилье вашей культуры! – прозвучали слова самодовольства. – Свобода – всё, вы – ничто.
– И что же вы хотите, господин Фемистокл? Чего от меня требует вольная Греция? – с толикой сарказма спросил Канцлер.
– Вы предоставите нам полный государственный суверенитет, предоставите гарантии ненападения в течении десяти лет, заключите с нами мирный договор и подтвердите в своей конституции, что не имеете возможности напасть на Греческий Союз, – Фемистокл едва улыбнулся. – А вы получите от нас возможность увидеть тех шавок, которые поддерживают ваш тираничный режим. Ваши лоялисты пусть выметаются с нашей земли в течении двадцати часов.
– Что ж, поистине державные амбиции, но боюсь, я не смогу их принять, поскольку для Империи это несёт огромный эконмический и политический урон.
– А мне плевать! – крикнул Мастер-стратег. – Наша свобода, Афинская демократия, стоит дороже, чем интересы вашей недоделанной знати.
– Я хочу напомнить, что это и интересы вашего народа. Думаете, Великий Израиль и Аравийцы всегда будут вашими союзниками? Думаете, сможете в одиночку удержать Турецкий Султанат? А африканские банды?
– Ничего, мы выбили вас, справимся и со всякой бандой и армией. Свободная Греция достаточно сильна, чтобы дать отпор любому врагу, – всё так же самодовольно твердит Фемистокл. – Мы за несколько часов выгнали с нашей земли почти всех, кто был к вам лоялен.
– У меня на вашей территории есть ещё защитники. Четыре доблестных командира и думаю, они дадут вам достойный отпор, – на этот раз в голосе Канцлера пробежала лёгкая радость, надежда, которой суждено быть разбитой.
– Ох, господин Канцлер, император недоимперии, а у меня тут есть те, кто хочет передать вам пару добрых слов.
– Господин Канцлер, – на этот раз это другой голос зазвучал и все увидели, что рядом с Фемистоклом стоят четыре человека, в одинаковых облачениях – тёмные накидки, на которых виднеются белые ленты. – Мы больше не подчиняемся вам. Мы теперь сами себе господа и выбираем служение Греческой Амфиктионии.
– Ох, – тяжело выдохнул Канцлер и впервые все ощутили на своих душах тяжесть чувств правителя, голос которого задрожал по живому, в нём появилась жалость и сожаление. – Дети мои, что вы творите? Я вам столько дал, столько власти и как вы распорядились ею? Я же вас оберегал от тлетворного влияния князя мира сего? И что же?
– Что ты несёшь, господин Канцлер? – вмешался Фемистокл и на лице его заплясала тень безумия. – Я им дал свободу, дал вкусить истинный плод воли, показал им, что значит жить по-настоящему! Теперь они не твои рабы, не служат сумасбродным идеям духовности и морального единства!
– И как же это!
– Он дал нам ощутить себя людьми! – сорвался кто-то из Консулов. – Теперь мы можем есть, что хотим, спать и сношать, кого хотим, развлекаться, как того пожелаем. И все, все наши солдаты этого возжелали!
– Не все, господин Каратос, – вмешался светловолосы мужчина. – Кто-то из наших всё ещё дорожит не-свободой, но мы это исправим. И мы справимся с этим, не то, что ваши побратимы.
– Лиро, – огрызнулся командир Серебряных Гоплитов. – Заткнись.
– Вы же были выше всех… вы же были, как «ангелы», – сокрушается Канцлер и кажется, что его скорбь наполнит всех сидящих на командном блоке.
– Нет, мы больше не твои «ангелы»! Они – служебные духи, мы же служить никому не собираемся! – после этих слов наступило напряжённое молчание, леденящее дух.
Четыре Консула, избранных полководцев Императора встали на сторону врага. От этой новости у Карамазова перехватило дыхание – его разум не может принять этого факта, не способен это осмыслить и кажется, что он вот-вот сойдёт с ума.
«Этого не может быть!» – кричит душа Карамазова, и он слышит всё нарастающий шум в ушах, – «Они не могли его предать… не могли… это какая-то ложь… театральщина».
Пока инквизитор пытается смириться с новой действительностью, Канцлер прибывает в полном спокойствии. В его глазах видно, как треснул дух, как его душа готова разбиться на множество осколков, но он не показывает психологического потрясения. Те, кого он любил и воспитывал, те, кого он с радостью и упоением поставил на место Первоначальных Крестоносцев, пали. Долго он взращивал их, как своих детей и сейчас слышит слова их предательства, видит дела рук их и чувствует на своей душе страшную рану. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но по глазам, в которых словно погиб мир, видно его страдания.
Тонкие губы Канцлера чуть приоткрылись и был задан всего один вопрос, голосом сдержанным, но внутри которого теперь ощущается дрожь:
– И что же чувствуете, господин Фемистокл? Что вам дало это предательство?
– Во мне больше нет страха, не нужно больше пресмыкаться перед Рейхом. Есть лишь истина – Балканы свободны и эти истина будет записана кровью ваших солдат и граждан. Поверьте, я не боюсь умереть за своё дело, не боюсь и отправить и своих воинов на смерть ради великой цели, – голос его становился всё возбуждённее и глубже, каждая буква дрожит от переполнения чувств. – Пусть ваши люди кричат, пусть люди вопят, пусть они заливаются криками по Рейху, нам не будет дела, ибо мы – свободны. Греческая нация теперь едина. Нет страха – нет, он умер вместе с ложной верностью, которую я возложу на алтарь независимости! И поверьте, я готов пойти на смерть ради моей Греции, готов ринуться в пламя битвы ради неё и пусть нас всех ждёт смерть – мятежный дух страха не ведает, и мы отведаем сладкого пира великой победы! А что касается тебя – твой план пропал, твои задумки в огне. Ты уже проиграл, господин Канцлер! Выбирайте – либо свобода наша, либо смерть ваша!
Как только речь была окончена, связь оборвалась, спесиво заявив о своих намерениях, посрамив Императора и обещая лютую смерть добропорядочным гражданам Рейха, Фемистокл прекратил обращение.
В командном пункте повисла страшная тишина и на экране остался только Канцлер, который не смеет нарушить хрустального молчания. И всё же ему приходится отдать приказ, дать начало действиям, которые показали бы силу Рейха, пустить в ход механизмы власти, которые делали хоть что-нибудь, чтобы противостоять нечисти акта греческого национализма:
– Инициировать протокол «Союзная помощь» по договору Союза трёх держав. Подготовьте Первый императорский флот, три
