Мечта («Всем владеет обаянье…»)*
Всем владеет обаянье!Все покорствует ему!Очарованным покровомОблачает мир оно;Сей покров непроницаемДля затменных наших глаз;Сам спадет он. С упованьем,Смертный, жди, не иcпытуй.
«Поэт наш прав…»*
Поэт наш прав: альбом — кладби́ще*,В нем племя легкое певцовПод легкой пеленой стиховНаходит верное жилище.
И добровольным мертвецомЯ, Феба чтитель недостойный,Певец давно уже покойный,Спешу зарыться в ваш альбом.
Вот надпись: старожил московский,Мучитель струн, гроза ушей, Певец чертей ЖуковскийВ альбоме сем похоронен;Уютным местом погребеньяВесьма, весьма доволен онИ не желает воскресенья.
К Ив. Ив. Дмитриеву*
Нет, не прошла, певец наш вечно юный,Твоя пора: твой гений бодр и свеж;Ты пробудил давно молчавши струны, И звуки нас пленили те ж.
Нет, никогда ничтожный прах забвеньяТвоим струнам коснуться не дерзнет;Невидимо их Гений вдохновенья, Всегда крылатый, стережет.
Державина струнам родные, пелиОни дела тех чудных прошлых лет,Когда везде мы битвами гремели И битвам тем дивился свет.
Ты нам воспел, как «буйные Титаны*,Смутившие Астреи* нашей дни,Ее орлом низринуты, попранны; В прах! в прах! рекла… и где они?»
И ныне то ж, певец двух поколений,Под сединой ты третьему поешьИ нам, твоих питомцам вдохновений, В час славы руку подаешь.
Я помню дни — магически мечтоюБыл для меня тогда разубран свет —Тогда, явясь, сорвал передо мною Покров с поэзии поэт.
С задумчивым, безмолвным умиленьемТвой голос я подслушивал тогдаИ вопрошал судьбу мою с волненьем: «Наступит ли и мне чреда?»
О! в эти дни, как райское виденье,Был с нами он, теперь уж не земной,Он, для меня живое провиденье, Он, с юности товарищ твой.
О! как при нем все сердце разгоралось!Как он для нас всю землю украшал!В младенческой душе его, казалось, Небесный ангел обитал…
Лежит венец на мраморе могилы;Ей молится России верный сын;И будит в нем для дел прекрасных силы Святое имя: Карамзин.
А ты цвети, певец, наш вдохновитель,Младый душой под снегом старых дней;И долго будь нам в старости учитель, Как был во младости своей.
Орел и голубка*
(басня)
С утеса молодой орел Пустился на добычу;Стрелок пронзил ему крыло, И с высоты упал Он в масличную рощу. Там он томился Три долгих дня, Три долгих ночи И содрогался От боли; наконец Был исцелен Живительным бальзамомВсеисцеляющей природы.Влекомый хищничеством смелым, Приют покинув свой,Он хочет крылья испытать… Увы! они едваЕго подъемлют от земли,И он в унынии глубоком Садится отдохнуть На камне у ручья;Он смотрит на вершину дуба, На солнце, на далекий Небесный свод,И в пламенных его глазах Сверкают слезы.
Поблизости, между олив, Крылами тихо вея,Летали голубь и голубка. Они к ручью спустились И там по золотому Песку гуляли вместе. Водя кругом Пурпурными глазами, Голубка наконецПриметила сидящего в безмолвном Унынии орла.Она товарища тихонько Крылом толкнула;Потом, с участием сердечным Взглянувши на страдальца, Ему сказала: «Ты унываешь, друг;О чем же? Оглянись, не все ли, Что нам для счастия Простого нужно, Ты здесь имеешь?Не дышат ли вокруг тебяБлагоуханием оливы?Не защищают ли зеленойПрозрачной сению своей Они тебя от зноя? И не прекрасно ль блещет Здесь вечер золотойНа мураве и на игривых Струях ручья?Ты здесь гуляешь по цветам,Покрытым свежею росою; Ты можешь пищу Сбирать с кустов и жаждуВ струях студеных утолять. О друг! поверь,Умеренность прямое счастье; С умеренностью мы Везде и всем довольны». —«О мудрость! — прошептал орел,В себя сурово погрузившись, —Ты рассуждаешь, как голубка».
Д.В. Давыдову, при посылке издания «Для немногих»*
Мой друг, усастый воин,Вот рукопись твоя;Промедлил, правда, я,Но, право, я достоин,Чтоб ты меня простил!Я так завален былБездельными делами,Что дни вослед за днямиБежали на рысях,А я и знать не знаю,Что делал в этих днях.Все кончив, посылаюТебе твою тетрадь;Сердитый лоб разгладьИ выговоров строгихНе шли ко мне, Денис!Терпеньем ополчисьДля чтенья рифм убогихВ журнале «Для немногих».В нем много пустоты;Но, друг, суди не строго,Ведь из немногих тыТаков, каких немного.Спи, ешь и объезжайКоней четвероногих,Как хочешь — только знай,Что я, друг, как не многихЛюблю тебя. — Прощай.
Ночной смотр*
В двенадцать часов по ночамИз гроба встает барабанщик;И ходит он взад и вперед,И бьет он проворно тревогу.И в темных гробах барабанМогучую будит пехоту:Встают молодцы егеря,Встают старики гренадеры,Встают из-под русских снегов,С роскошных полей италийских,Встают с африканских степей,С горючих песков Палестины.
В двенадцать часов по ночамВыходит трубач из могилы;И скачет он взад и вперед,И громко трубит он тревогу.И в темных могилах трубаМогучую конницу будит:Седые гусары встают,Встают усачи кирасиры;И с севера, с юга летят,С востока и с запада мчатсяНа легких воздушных коняхОдин за другим эскадроны.
В двенадцать часов по ночамИз гроба встает полководец;На нем сверх мундира сюртук;Он с маленькой шляпой и шпагой;На старом коне боевомОн медленно едет по фрунту:И маршалы едут за ним,И едут за ним адъютанты;И армия честь отдает.Становится он перед нею;И с музыкой мимо егоПроходят полки за полками.
И всех генералов своихПотом он в кружок собирает,И ближнему на ухо самОн шепчет пароль свой и лозунг;И армии всей отдаютОни тот пароль и тот лозунг:И Франция — тот их пароль,Тот лозунг — Святая Елена.Так к старым солдатам своимНа смотр генеральный из гробаВ двенадцать часов по ночамВстает император усопший.
Ермолову*
Жизнь чудная его в потомство перейдет:Делами славными она бессмертно дышит.Захочет — о себе, как Тацит, он напишетИ лихо летопись свою переплетет.
<Из альбома, подаренного графине Растопчиной>*
