к единственному креслу с подушками, усадил ее. Леонора не произнесла ни единого слова, и всем показалось, что она уже вошла в транс. Полузакрыв глаза и положив ладони на стол, она застыла в полной неподвижности…
— Я… я не уверена, что хочу в этом участвовать, — пролепетала мадам де Ла Бегасьер. — Такого рода… вещи меня очень нервируют…
— Тем самым вы принесете еще больше пользы, дорогая графиня… и я приношу вам свои бесконечные извинения, поскольку вы имеете право считать мое приглашение ловушкой, но если бы о спиритическом сеансе было объявлено заранее, боюсь, вы просто отказались бы принять мое приглашение…
— Вам легко говорить! Я умираю от страха…
— Нет, нет, не бойтесь, я буду рядом с вами, и все пройдет хорошо. Подумайте о том, что мы, возможно, получим ценные сведения! Потом, естественно, мы поужинаем… конечно, это будет весьма поздний ужин. Но, надеюсь, мы сядем за стол с радостью… У кого-нибудь есть возражения?
— Да нет, — сказал Альдо. — Ваша идея, возможно, не так плоха…
— Неужели вы верите в общение с духами? — удивленно спросил Мальдан.
— Мне довелось пережить два случая, которые могли бы убедить самого закоренелого скептика…
— Надеюсь, вы придете ко мне в гости, чтобы рассказать об этом, — прошептала леди Мендл. — Я обожаю подобные истории!
— Я тоже, — подтвердила генеральша де Вернуа, чей голос никто никогда не слышал. Решив однажды, что ее муж вполне успешно высказывается за них обоих, она так в это уверовала, что порой казалось, будто она засыпает во время любой беседы. Но сейчас она бодрствовала и воспринимала происходящее как упоительное приключение.
Все подошли к столу. Молодой Болдуин задернул занавески, чтобы свет из зала не проникал к нему, а потом уселся за стоявшую в углу фисгармонию, которую поначалу никто не заметил. Помещение освещала единственная свеча, отбрасывающая желтоватые блики на внимательные лица зрителей. По просьбе Кроуфорда они положили ладони на стол так, что кончики их пальцев соприкасались. Леонора, откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза.
— Мы должны сосредоточиться, — прошептал Кроуфорд. — В этом нам поможет музыка…
Раздались звуки фисгармонии. Сначала они были еле слышными, потом постепенно усилились, и вскоре отчетливо зазвучала сдержанная мелодия, которая, на слух Альдо, зародилась где-нибудь в Хайленде[204]. Учитывая вкусы особы, дух которой предполагалось вызвать, это было забавно. Мария-Антуанетта вряд ли проявляла интерес к шотландскому фольклору. Впрочем, мнения Морозини никто не спрашивал…
Внезапно стол хрустнул, потом еще раз, и Альдо ощутил под пальцами легкую дрожь, словно он прикоснулся к спине некоего живого существа.
Почти сразу послышался ужасающе хриплый мужской голос. Но исходил этот голос из уст Леоноры:
— Холодно! Как же холодно!
Сидящие за столом невольно содрогнулись, не стал исключением даже иронически настроенный Мальдан. Казалось, будто в этом голосе заключены все муки мира. Кроуфорд, ставший распорядителем сеанса, спросил:
— Почему вам так холодно, брат? Мы собрались здесь, чтобы дать вам свет и тепло…
— Кто вы?
— Друзья, не сомневайтесь! Что мы можем сделать для вас? Молиться?
— Возможно… я так и не понял… О, как мне холодно! Вода… ледяная… Я… я не могу выбраться из нее!
— Вам нужно приблизиться к нашему пламени. Мы будем молиться, чтобы направить вас к нам, к нашему свету… Отче наш…
Глубокий бас придал неожиданное звучание самой древней из всех христианских молитв в устах этого человека, которого считали скептиком… Но никакого отклика со стороны незнакомца не последовало, и когда шотландец умолк, над столом вновь повисло молчание. Альдо ощутил, как дрожит касающаяся его пальцев рука мадам де Ла Бегасьер. Бедная женщина так испугалась, что было слышно, как у нее стучат зубы. Между тем Кроуфорд снова заговорил:
— Вы по-прежнему здесь, брат?
— Да… но я слышу вас все хуже и хуже… Вы удаляетесь… о, какая холодная вода…
Горестный голос постепенно слабел, превращаясь в шепот. Потом он окончательно пропал. Все увидели, как голова Леоноры бессильно упала на грудь.
— Дадим ей немного отдохнуть! — прошептал ее супруг. — Когда она входит в транс, невозможно предсказать, кто попытается воззвать к нам через нее. Тот человек, которого мы услышали, должно быть, умер, так и не узнав, что произошло, и ему не удается вынырнуть из этой черной дыры…
— Вы помните браконьера, который утонул в Большом канале позапрошлой зимой? — заметила леди Мендл. — Дело было вечером, стоял зверский холод, все замерзло, и олень, за которым он гнался, попытался спастись по льду. Но лед провалился под весом человеческого тела. Утром лесничие из парка обнаружили труп…
— Вы… вы думаете, это он говорил? — выдохнула мадам де Ла Бегасьер.
— Конечно, он! — раздраженно фыркнул Понан-Сен-Жермен. — Что будем делать дальше?
— Фредерик сыграет нам кантику[205], чтобы волны очистились. А потом мы попробуем вызвать ту, которую надеемся услышать. Я говорю «попробуем», так как подобный сеанс оказывает серьезное воздействие на жизненные флюиды нашего медиума. К несчастью, последствия всегда непредсказуемы…
Пока молодой человек играл «Стремлюсь к тебе, Господи», Альдо пришла в голову другая мысль.
— Быть может, лучше сыграть одну из любимых мелодий королевы? — предложил он. — Она любила петь и предпочитала романсы.
— Мне это кажется разумным, — поддержал его Болдуин из своего угла. — Предлагаю такую арию. — И он стал тихонько напевать мелодию «Нина, или Безумная от любви»[206].
Меланхоличный романс, который Мария-Антуанетта исполняла некогда под клавесин, при игре на фисгармонии обрел более драматическое звучание. Молодой Болдуин негромко запел. И все увидели, как Леонора, неподвижно сидевшая в кресле, внезапно выпрямилась, подняла голову и начала вторить молодому человеку, но вновь не своим голосом: это был тоненький, еще не поставленный голосок юной девушки или очень молодой женщины, которой явно нравилось петь, хотя она еще не слишком хорошо умела это делать. Освещенные неверным пламенем свечи слушатели застыли в изумлении: все распознали отчетливый немецкий акцент…
.Альдо, пристально наблюдавший за шотландцем и пытавшийся его понять, увидел, как лицо его расцвело от радости.
— Боже мой! Это она! Наконец-то… она! Песенка смолкла, музыка тоже. И хозяин дома, дрожа от волнения, спросил:
— Мадам… Ваше величество! Это вы?
Странный голос вновь стал напевать. За столом повисло почти осязаемое напряжение. Потом все услышали тот же голос, но осевший и наполненный безмерной печалью:
— Я пришла издалека… и шла так долго! Поторопитесь… я очень устала!
— Не поможет ли вам музыка? Мы хотим сделать все, чтобы вы чувствовали себя хорошо…
— Да, да, немного музыки! Чуть потише!
