дверь. В четыре ты включаешь Би-би-си, и я слышу шумные вздохи — ты делаешь гимнастику. Через сорок пять минут ты открываешь дверь и говоришь: «Ну что, пообедаем?» В сущности, только во время приготовления и поглощения обеда мы и общаемся. Всего несколько часов. После обеда, если у тебя есть настроение, ты говоришь: «Ну что, пойдем в постель?» Мы никуда не ходим, я ничего не вижу. Разве это жизнь, Лимонов? Я не хочу так больше жить.
Он возражал, что это, да, жизнь, что все другие пары живут точно так же и хуже.
— А если бы я ходил каждый день на работу, в офис или на завод?.. — спрашивал он риторически.
— Я бы с тобой не жила!
Самым сильным его доводом было утверждение, что он все вечера свободен и это только потому, что она занята все вечера, они никуда не могут ходить.
— Становись рок-стар, тогда большинство твоих вечеров будет свободно!
— Если я стану рок-стар, мы еще реже будем друг друга видеть!
Писатель редко ходил куда-либо. Большинство вечеров он проводил («Как Бодлер!» — смеясь, защищался писатель) дома, окруженный книгами на трех языках. Ему стала доступна французская литература, и он предпочитал узнавать мысли Жида, Камю, Жене, сюрреалистов, смаковать высказывания-пощечины Селина или Арто, чем беседовать о пустяках с людьми, которых он на следующее утро не сможет вспомнить. И все же Наташка была права в своем возмущении их жизнью. Ее частью их жизни.
— Мне остопиздело кабаре. Я не хочу работать! Я женщина, и мне хочется покрутить жопой в общественных местах…
— Найди себе другого мужчину, у которого есть деньги. Ты не будешь ходить на работу, и он станет водить тебя в общественные места, где ты будешь крутить жопой…
— Придется… — отвечала она.
Отношения агонизировали… В мае, после очередной стычки, она собрала чемоданы. Однако ночью, накануне запланированного ухода Наташки, они помирились. Она не пошла в кабаре, и они всю ночь нежно делали любовь. Наутро, смущенно оправдавшись перед явившейся за Наташкой и ее чемоданами Аделью, Наташка опять не пошла в кабаре, и они курили гашиш, пили вино и делали любовь…
К одиннадцати утра третьего дня он, движимый силой, встал и ушел к столу. Сел. Последние полгода он больше тупо сидел, глядя на окна учреждения напротив, и не писал. Американского стиля квартира, удобная и просторная, раздражала его, душная своей обыкновенностью… Когда через пару часов Наташка встала, он высунул голову из комнаты, сказал ей: «С добрым утром, тайгер!» — и опять, как черепаха, втянул голову внутрь. В районе пяти часов он слушал Би-би-си, размахивая гантелями… Все вернулось на круги своя…
Понимая ее и не в силах противиться себе (чувство вины и необходимости сдирало его с постели и швыряло к столу), он время от времени заглядывал в ее дневник, а что она думает о ситуации? Она думала плохо:
«Очень и очень сожалею, что осталась вчера дома. Идиотка… Ему не надо моих переживаний. Я ему ничего не рассказываю. Тем более что и делиться ими неохота. Он все объяснит, разложит по полкам, разобьет вдребезги. Он хуже женщины, для которой прошлого нет. Это хуйня. Для меня прошлое очень много значит. Хотя я прекрасно знаю, что возвращений не бывает… Подумаешь, он сказал, две недели не пила. Вот и подумай. Сам не раз говорил, „какой трезвый, даже противно!“».
«Кто-нибудь пошел бы и купил мне марихуаны. Мне хотелось, чтобы он меня вчера спасал. Своей реальностью, своим существованием рядом. Он слушал Би-би-си».
«Л. ушел на прогулку, послав меня к ебеной матери. На то, что я сказала „Иди с Богом!“. Пора бы уже и привыкнуть, что я не оперативный работник. Ему надо жить в армейской казарме, там порядок и все рассчитано до секунд. Я же — существо женского рода, да еще и с менструацией… В принципе ленивая».
«Пусть он и будет сам, глупо остриженный, с машинками и куриным супом! „Без тебя я бы ходил на парти!“ — сказал он мне. Ну конечно, ходил бы. Ебать-то кого-то надо. А хули же ходить сейчас. Все рядом, тут же…»
«Мы не любим неожиданно… От того, что вдруг бы прикоснулись друг к другу. Все продумано. (Не дай бог время лишнее потратить… Хотя на мою пизду тратит он его достаточно.) Никогда не было спонтанного, неожиданного. „Пойдем в постель?“ Штора задергивается, ноги раздвигаются…»
«Надоело все. И Лимонов мне надоел».
«Получается: раз не ебемся, то и не любим, то и не ласкаемся, то и не хотим. Но я хочу! Не ебаться! Любить!!! Прижиматься, трогаться, касаться… Ничего этого нет… И все очень скучно и в тягость…»
За вычетом комплимента, что на ее пизду он тратит достаточно времени, он представал из тигриного дневника бесчувственным, по-казарменному организованным несимпатичным суперменом. «Я не такой! — хотелось ему воскликнуть. — Я супермен, но симпатичный. Если бы я был такой, как ты, Наташка, думаешь, разве я прожил бы с тобой, неудобной тигро-женщиной, столько времени?!»
Множество восклицательных знаков украшали страницы дневника тигра. Буквы были резкими и большими. Острые «X», «Ч», «У», «Р» разрезали листы.
В конце июня, через два года и восемь месяцев после знакомства, они разъехались по разным квартирам. Он, грустный, но освобожденный, тотчас же написал в новом своем жилище на чердаке книгу, а Наташка, предоставленная себе самой, вопреки его ожиданиям, не запила. Она познакомилась где-то с юнцами-музыкантами и работала теперь с ними над несколькими песнями, тексты которых написала сама. В словах ее (если они встречались или говорили по телефону) все чаще мелькали словечки «продюсер», «студия», «запись», «текст», «аранжировка»… Она даже помирилась с Урузбаевым, и полковник чем-то помогал группе, кому-то их представлял.
Однажды, проходя мимо кафе, вблизи метро Сен-Поль, писатель узнал издали красную голову Наташки. Тигр сидел за столом с двумя юнцами, голова одного была выкрашена в зеленый цвет, голова другого — в альбиносно-белый. Отбивая ритм рукой, Наташка что-то скандировала, считывая с листа бумаги, а оба юноши, наклонившись к ней, внимательно слушали.
— Здравствуйте, юноши, здравствуйте, девушки! — сказал писатель, остановившись. После целого дня, проведенного у стола, он вышел на прогулку.
— Познакомься, Лимонов. Это наш менеджер Филипп, а это наш бас Кристи, — гордо представила юнцов Наташка. — Я написала новую песню.
Не желая мешать молодым талантам, писатель дружелюбно удалился. И хотя походка его была уверенной, как шаги статуи Командора в «Дон Жуане», и на лице его прочно сидела маска супермена, и никакому
