Именно эти люди, а не возвращение Фрэнсис, представляли наибольшую угрозу для Екатерины. Фрэнсис уже не могла стать женою короля, поскольку у нее был муж; и даже в случае ее согласия на любовную связь с королем она будет теперь лишь одной из многих.
Однако когда король и Фрэнсис наконец встретились, Карл был холоден и не проявил к ней сколько-нибудь заметного интереса. «Стало быть, — решили все, — из-за своего нелепого побега с герцогом она навсегда лишилась королевского благоволения!»
Вскоре после возвращения опальной герцогини в Лондон двору еще раз представилась возможность убедиться в глубине и искренности владевшего Карлом чувства к ней.
Фрэнсис была теперь еще прекраснее, чем до отъезда. Замужество отрезвило ее, она стала менее легкомысленной, и хотя и не забросила совсем свои любимые карточные домики, но строила их теперь с видом довольно рассеянным. Ее супруг, бывший все время навеселе, оказался к ней совершенно равнодушен. Он возжелал Фрэнсис Стюарт только потому, что ее страстно желал король. После свадьбы Фрэнсис быстро поняла, что это замужество явилось величайшей ошибкой ее жизни. Поскольку вернуться в Уайтхолл ей никто не предлагал, ей пришлось обосноваться в Сомерсет-хаусе, лондонской резиденции Генриетты Марии. Теперь, когда она была всего-навсего опальной герцогиней, непростительно оскорбившей короля, при дворе ее встречали уже совсем не так, как прежде. Восторженных поклонников заметно поубавилось; Бэкингем и Арлингтон, еще недавно так трогательно опекавшие ее, казалось, вовсе забыли о ее существовании. Леди Кастлмейн при встречах дерзко смеялась ей в лицо: как-никак, ее дружба с королем длилась вот уже десять лет, Фрэнсис же пробыла в фаворе совсем недолго.
— Что делать, королям надобно развлекаться! — притворно вздыхала она в присутствии Фрэнсис. — Сколько таких бедняжек, которыми они сегодня увлекутся, а через неделю уж не могут припомнить их имен!..
Итак, Фрэнсис, всеобщая любимица двора, щедро осыпаемая королевскими милостями, неожиданно познала всеобщее презрение — ибо король уже не был милостив к ней. Ее дружба теперь ничего не стоила, так для чего было лезть из кожи и искать ее расположения? Многие из тех, кто еще недавно почитал ее прекраснейшей из женщин, теперь едва ее замечали.
Конечно, она была прекрасна, равных ей не было при дворе; к тому же она заметно поумнела за время своего замужества. Однако друзей у нее осталось теперь так мало, что часто, бродя по своим комнатам в Сомерсет-хаузе, она подумывала о возвращении в деревню.
Вот и сейчас, строя в одиночестве карточный домик, она с тоскою вспоминала былые дни и сравнивала неизменно любезного и заботливого короля с равнодушным герцогом.
Наконец, закрыв лицо руками, она разрыдалась. Если она любила кого-то в своей жизни, то только Карла.
В отчаянии сметя недостроенный карточный домик со стола, она подбежала к зеркалу. Из рамы смотрело на нее само совершенство: кожа ее была нежна, черты восхитительно соразмерны; правда, в них не было уже той простоты, как в те дни, когда Карл сходил по ней с ума, но это отнюдь ее не портило.
Неожиданно она поняла, что должна сейчас же ехать в Уайтхолл и разыскать короля. Она попросит... нет, она вымолит у него прощение: не за то, что отказалась стать его любовницей, — он и не ждет от нее подобных оправданий, — но за то, что вышла замуж тайно, вопреки его воле, за то, что пренебрегла им, по глупости предпочтя вечно нетрезвого герцога своему чересчур страстному, но преданному и великодушному королю...
Она кликнула служанок.
— Скорее! — торопила она. — Наденьте на меня мое лучшее платье! Завейте мне волосы! Я должна нанести один визит... Очень важный визит.
Пока ее одевали, она представляла, как будет происходить ее примирение с королем. Она бросится перед ним на колени и станет молить о прощении. Она признает, что напрасно пыталась плыть против течения, стремясь к добру и чистоте, потому что в союзе с тем, за кого она вышла, нет чистоты и нет добра; она слезно попросит Карла забыть прошлое, и, может быть, они начнут все сначала.
— Миледи, у вас такие горячие руки, — послышался голос одной из служанок. — И щеки просто пылают... Да у вас жар!
— Это от волнения... Потому что от сегодняшнего моего визита слишком многое зависит. Подайте-ка мне тот голубой пояс с золотой вышивкой.
Женщины удивленно переглянулись.
— Миледи, но этот пояс лиловый, и вышивка на нем серебряная.
Фрэнсис обхватила голову руками.
— Какие-то черные круги перед глазами, — пробормотала она.
— Миледи, вам нужно отдохнуть перед выходом...
Однако в этот момент Фрэнсис уже потеряла равновесие и упала бы на пол, если бы стоявшие рядом женщины не подхватили ее.
— Отнесите меня в кровать, — успела проговорить она.
Ее перенесли в кровать и позвали врача, но одна из женщин и без врача уже узнала симптомы беспощадного недуга: то была оспа.
Двор гудел от возбуждения.
Фрэнсис Стюарт заболела оспой! Судьба, как видно, решила посмеяться над нею: ведь только явившись после болезни такой же, как прежде, с тою же несравненною красотой, она могла бы надеяться снова увлечь короля.
Барбара ликовала. Она не верила в бесследное течение оспы: немногим удавалось выбраться из лап этого недуга невредимыми, а у Фрэнсис, как доне-ели леди Кастлмейн ее шпионы, дела были совсем плохи.
— Господь знает, что делает! — восклицала Барбара. — Мадам Фрэнсис не ходить уж больше в фаворитках короля. Вот дуреха, право! Вместо того чтобы вовремя воспользоваться своей молодостью, да красотою, да благосклонностью Его величества, Она вышла за жалкого пьяницу — и что же? Даю голову на отсечение, что теперь она с радостью уплатила бы любую цену за королевское благоволение... Да только теперь ей, рябой уродине, лучше всего уехать в деревню и не высовывать оттуда носа до конца жизни.
Недобрые смешки и шепот придворных дам долетели и до короля.
— Говорят, прекрасная герцогиня превратилась в сущую ведьму!
— Глупенькая Фрэнсис! Теперь некому будет подавать карты для ее домиков.
— Бедняжка! Всех-то у нее было богатств — одна красота; а теперь и той не осталось.
Когда Екатерина, глядя на помрачневшее лицо короля, спросила у него, что его печалит, он ответил без обиняков:
— Я думаю о бедной Фрэнсис Стюарт.
— Что делать, и до нее многие женщины лишились из-за оспы своей красоты, — сказала Екатерина. — Не одна она такая.
— Нет, — возразил король. — Такая она одна. Ведь ее красота была несравненна.
— Нам, женщинам, приходится порой обходиться без некоторых вещей, которые мы полагали незыблемыми.
