небольшой розовый сосок с такой же розовой ореолой.
— Все женщины нормальные, — вдруг пробормотал Анселл и резко взялся за грудь, практически до боли. В ней в самом деле утопали пальцы, она не помещалась в ладонь, оттого так хотелось её сжать. Схватить как можно больше, а потом зацепить сосок губами, потянуть его. Частое дыхание становилось безумным. — А ты — нет. Ты — ненормальная. Ты призналась своему шефу, когда ни у кого не хватило на это сил. Ты… послала своего шефа, когда никто бы так не сделал. И ты не стремишься быть как другие. Не стремишься, меня это бесит. Всегда бесило. Ты понимаешь, что нельзя такой быть? Нельзя, — он мягко погладил грудь, на этот раз большим пальцем. — Потому что мне нравится. Меня раздражает, но мне нравится, я влюбился в тебя. При чем так раздражает, что хочется заставить тебя пить сливки и есть мороженное, сидя голой в моем кабинете. У меня на коленях.
Он нагнулся над её лицом, начиная очередной глубокий, горячий, удушающий поцелуй. Его слишком много, он везде. Мял грудь, оставляя на ней розовые следы, начинал придавливать к кровати, мешал дышать. Бесстыже лапал сквозь платье живот с каким-то странным, тягучим, мерзким удовольствием. Казалось, ему было достаточно, что на подчиненной не было трусов и что у неё пошло вываливалась из платья грудь. В мрачной тьме небольшой комнаты Джерт с чуть севшим зрением понимал, с кем именно будет это сейчас делать. И по запаху, и по лицу, и по пресловутому цветастому платью, которых у Селены десятки. Так много, что она успела с ними срастись.
— Знаешь, если честно, я бы хотел, чтобы ты переоделась в айдола для меня. Короткая юбочка, маленький пошленький верх, цветные колготки. Я бы сам устроил тебе фотосессию. Лично. А потом поставил бы студийную запись и трахал до тех пор, пока в тебя перестала бы помещаться сперма.
Бауэр ошарашенно раскрыла рот, но её тут же заткнули поцелуем.
— А, впрочем, можно и так, — продолжал бормотать мужчина. — Это всё равно будет красиво. Тебе очень пойдет быть наполненной. А ещё тебе пойдет быть беременной. Ты правда создана для того, чтобы вынашивать и рожать потомство. Я, наверно, совсем рехнусь, если увижу тебя беременной. Давай устроим это? Что скажешь?
Она едва отдышалась. Что сказать? Этот грязно-безумный монолог был адской, безумной смесью непереносимого возбуждения, обожания, и… легкого упрека за его чувства. «Ты — ненормальная. Хотела моего внимания? Добилась, я твой. Вот он я. Весь, без остатка. В восторге от тебя, твоей груди, задницы, твоих губ. Ты сделала это со мной. И раз ты сделала, то… не отвергай теперь. Не отвергай, хватит. Дай мне себя» — так звучал этот упрек, звенел в воздухе, где-то между рваными вдохами и выдохами.
— Так что, хочешь меня потрогать? Хочешь на меня посмотреть? В прошлый раз ты не смотрела, — он сжал зубы, послышался звон пряжки ремня, затем тихий звук расстегивающейся ширинки.
Селена почувствовала, как мужчина взял её за запястье и положил её ладонь на толстый, матовый, тёплый ствол. Глаза раскрылись сами собой. Шеф вздрогнул и оскалился от этого прикосновения. Даже если так, даже если не по своей воле, ему нравилось, когда она его касалась. Нравилось, когда хрупкие женские пальцы сдавливали основание головки. Особенно после долгих, низких, ежедневных мечтаний.
— Вот так, — прохрипел он. — Потрогай меня. — зрачки с каждой секундой становились всё более затуманенными. Казалось, Анселл с остервенелым восторгом встречал даже такое вялое, чужеродное прикосновение. Лишь бы её руки. Даже если неловкие, или пьяные, или дрожащие.
Он откинул подол женского платье и провел большим пальцем по чуть влажному стыку половых губ. Селена вздрогнула, а потом стиснула зубы и выдохнула. Джерт просил трогать, и сам трогал везде, где хотел. Надавливал на клитор, заглядывая девушке в лицо, осторожно вводил внутрь указательный палец.
Приятно. Достаточно приятно, чтобы ощутить стыд и услышать собственный тихий стон. Стыд за желание почувствовать это снова, только сильнее, резче. Разум окончательно рассыпался в этих ощущениях, запахах, случайных скрипах низкой кровати.
В конце концов, мужчина чуть отпрянул, но затем навалился снова и безумно раскрыл глаза в попытке собрать в кулак оставшийся самоконтроль. Селена почувствовала, как горячая головка медленно раздвигала половые губы. Много, распирающе. Приятно, и чуточку больно. Она давно отвыкла от этого чувства. Отвыкла, и теперь оно нашло её в случайном пьяном сексе со своим шефом.
Член так и протискивался внутрь до упора. Перед лицом девушки висел пресловутый галстук, который она видела день ото дня, чуть влажная от пота рубашка и знакомый пиджак. Этот контраст сводил с ума. Вроде бы, просто мистер Анселл, шеф. Не выйдет даже попытаться абстрагироваться, глядя на его одежду. Мистер Анселл, только вместо того, чтобы давать рекомендации по съемкам он скалился, тяжело дышал ей в ухо и резко, беспорядочно вдалбливался в её тело, всё сильнее теряя контроль.
Больно. Приятно. Стыдно. Рот открылся сам собой, когда внутри стала ощущаться горячая, тягучая влага. Её было так много, что, казалось, живот был наполнен ею до отказала. Мужские руки всё ещё лапали грудь, щёки, бедра, живот.
С каждым своим движением он спускал в нее все больше. Запрокинув голову, он шумно выдохнул в последний раз, а потом медленно достал член из девушки, чье тело время от времени подрагивало в тянущих предоргазменных конвульсиях.
Спустя дни фантазий терпеть у него плохо получалось. И ему было плевать на это, настолько сильно хотелось кончить. Тело захватывало больное, нестерпимое, сумасводящее блаженство. А когда чувство настолько желанного удовольствия чуть схлынуло, он сжал зубы и резко вошел снова со знакомым хлюпающим звуком.
— Я хочу тебя, — как робот, бормотал Джерт, вдавливая свою подчиненную в кровать. — Любимая, — Легче ему явно не стало, казалось, он только вошел во вкус. Его руки стали ощущаться железными, они всё меньше считались с Селеной и всё больше диктовали ей свою волю.
Потолок перед глазами плыл. Звуки исчезали, оставалось только жаркое, пошлое, стыдное ощущение внизу живота. Ствол натягивал перевозбужденное влагалище. Хотелось все больше, еще больше затолкать его в себя. Расслабиться, развести ноги. Позволить слить в себя ещё раз. А потом ещё раз. Чтобы он был внутри полностью, без остатка. Чтобы, наконец, чуточку полегчало. Хотя бы немного.
— Господи, — прошептала Селена, корчась от стыда за собственные ощущения. Он как животное. А она —
