двигался, и он снова пошёл, но слова не приходили, не приходили — а потом пришли, не потому что он двигался, а потому что он перестал так сильно стараться их сказать.
— Помогите. Помогите мне. Помогите, пожалуйста. Пожалуйста, помогите Джимми.
Он не знал, кто его слышит — если вообще кто-то. Может, его раненый и ушедший отец. Но ему казалось правильным сказать то, что он сказал, и казалось правильным сказать кому-нибудь «спасибо» — кому угодно.
И вот он дошёл до конца линий, туда, где одна дорога пересекала другую, и сначала он потерялся, но потом нашёл линии на новой дороге — и снова был на верном пути.
Несколько раз навстречу ему ехали огни, и он быстро сходил с дороги.
— Спрячьте меня, спрячьте меня, — сказал он, и его никто не увидел.
Джимми говорил с ветром, дождём и тьмой, говорил себя к «Шелесту ив» и к девочке, просил: пусть, когда он туда доберётся, у него всё ещё будут слова, просил: пусть Нечто больше никогда не войдёт в него и не будет использовать.
74
Уайатт с телефона разыскивал эссе Эшера Оптайма; последнее было опубликовано почти год назад. Он выбирал отрывки и читал вслух. Сначала Джоанна присела на край кресла, слушая. Но вскоре вскочила и принялась мерить комнату шагами — всё более взвинченная и напуганная; её тянуло к большим окнам и к вспыхивающим штормовым светом теням, которые оживали в ночи, словно со зловещими намерениями.
В детстве, когда нечто принимало облик Джимми Альвареса и называло себя тайным другом Джоанны, какими бы ни были его намерения, оно не было безумным. Теперь же, судя по столкновению, которое произошло у неё недавно в доме Альваресов, оно стало психопатичным — его разум отравила геноцидальная страсть Оптайма.
В последние несколько дней, когда нечто звонило Джоанне, оно говорило, что находится в тёмном месте — в тёмном душевном провале. Только ты можешь мне помочь, Джоджо. Может, ему и правда было четыре тысячи лет, как оно утверждало, — почти бессмертная форма жизни с другого мира. Веками наблюдая за событиями здесь, оно, возможно, изначально испытывало к людям антипатию — инстинктивную неприязнь, больше эмоциональную, чем разумную. Антипатия могла перерасти в отвращение, когда оно поняло, почему не выносит человечество. А потом, если ему попалась безумная философия Эшера Оптайма и оно поддалось его пропаганде, отвращение могло заболеть до убийственной ненависти.
Когда небо хлестало землю светом, а ивы секли её тенями, Джоанна внезапно прозрела, отвернулась от окна и перебила Уайатта, который читал очередной отрывок.
— Как ты думаешь, одних только эссе Оптайма достаточно, чтобы превратить кого-то в радикального проповедника уничтожения человечества — любыми средствами?
Уайатт поднял глаза от телефона.
— У нормального человека — нет. У тяжело неуравновешенного — да. Или у какой-нибудь потерянной души со слабой волей, которая ищет смысл, цель, хоть какую-то причину жить.
— Неуравновешенных и потерянных всегда хватает. Но ни один нормальный человек — слабый или нет — не станет массовым убийцей просто от чтения эссе. И уж тем более внеземной — высший разум, способный пересечь галактику.
— Не спорю.
— Для этого нужна была бы куда более… интимная и жёсткая связь.
— Ты о чём?
— Эшер Оптайм должен быть в пределах радиуса.
— Какого радиуса?
— Нечто сказало, что может управлять животными и читать мысли только в определённом радиусе от своего местоположения.
Ей было не по себе, пока спиной она стояла к окну, и Джоанна повернулась лицом к ночи. В стекле всплыла её бледная отражённая фигура — словно она уже мертва и её дух пришёл теперь преследовать место, где её убили.
Она сказала:
— Ксанфус Толлер нелеп. Он невежда. Но при этом харизматичен.
Уайатт кивнул.
— Иначе не было бы никакого Движения восстановления.
— Значит, и этот Оптайм может быть таким же. Нечто, этот пришелец, может читать его мысли, входить в его вывернутый внутренний мир. Если безумие Оптайма — уникальное и притягательное, если его сознание — тёмный карнавал, уродливый, но завораживающий и извращённо манящий…
— При достаточной харизме, — сказал Уайатт, — убийца-психопат сумеет убедить людей, что он праведный провидец, даже без того, чтобы затягивать их вглубь своего странного внутреннего мира. Гитлер, Сталин, Мао — и столько других. Когда людям кажется, что их жизнь лишена смысла, они ищут смысл даже у самых жутких шарлатанов.
— Но разве внеземной, обладающий сверхчеловеческим интеллектом, может быть захвачен харизмой, романтикой ненависти и насилия?
Уайатт поднялся на ноги; в стекле он тоже выглядел духом.
— На этой планете высокий интеллект не всегда идёт в паре со здравым смыслом.
— Тут не поспоришь. Но…
— И слишком часто он переплетён с высокомерием, с нарциссизмом. Сколько раз за последние полтора века мы видели, как правящий класс — многие из них очень умные — ведёт людей за собой в глупую погоню то за одной утопией, то за другой, а в итоге приводит их к разорению и отчаянию?
— Слишком часто.
— Так почему же на другом мире, у другого разумного вида, должно быть иначе? Каким бы чуждым ни было это нечто, у него может быть немало общего с нами. Например, ошибочность. Способность обманывать — и быть обманутым. То, что я сейчас прочёл у Оптайма, показывает: он умеет представить геноцид благородным походом. По крайней мере для некоторых пустых искателей.
Отвернувшись от отражения Уайатта к самому Уайатту, Джоанна сказала:
— Оптайм хочет, чтобы весь человеческий род уничтожили. Этого же хочет и нечто — апостол Оптайма. И оно начнёт отсюда. Мы покойники, если не уберёмся отсюда прямо сейчас.
Он не стал возражать.
— Но куда?
— За пределы этого радиуса — каким бы он ни был, — на случай, если оно лгало, когда сказало, что больше не будет читать нас, или если передумает. Туда, где наши мысли останутся при нас, где можно понять, что с ним делать.
— А если сделать с ним ничего нельзя?
Джоанна оглядела комнату. Дом почти не изменился за двадцать четыре года; когда-то он был убежищем и утешением, а теперь казался таким же чужим, будто стоял на другом мире, не на том, где она родилась.
— Ты чувствуешь его присутствие, Джоанна? Оно сейчас здесь?
— Не знаю. Кажется — нет. — Она схватила сумочку с кофейного столика. — Пойдём. Чемоданы оставим, всё оставим — только
