Он неторопливо поднялся и начал, как кожуру с банана, стягивать с себя черное одеяние. И вот он сбросил его, и Рине предстал дочерна загорелый бог моря. На обнаженной груди перекатывались бугры мускул, кожа блестела в ярком лунном свете. Рина с улыбкой наблюдала, как он сбрасывает трусы и подбирается к ней. Ее фривольное предложение явно не застало его врасплох. Не спуская с Кила глаз, Рина бесстыдно протянула руку и прикоснулась к самому чувствительному месту.
— Наверное, со стороны все это выглядит развратом и низкой похотью, — заметила она, слегка задыхаясь.
— Даже если так, — негромко откликнулся он, обнимая ее и прижимаясь лицом к плечу, — не будем останавливаться…
Кил застонал, поднял Рину на ноги и с трудом — слишком тесно — опустился перед ней на колени. Почувствовав, как с нее стаскивают джинсы, как пальцы его лихорадочно расстегивают пуговицы на ветровке и рубахе, она задрожала.
Странное чувство охватывает, когда раздеваешься на виду. Освободившись от нейлоновой куртки и безрукавки, Рина почувствовала, как ее обнаженную кожу ласково овевает прохладный ветерок. Стоя под бархатным ночным небом, по которому плыла луна, слыша вокруг плеск волн, приобретших сейчас оттенок индиго, Рина и сама почувствовала себя чем-то вроде богини или, скажем, русалки.
Кил коснулся ее бедер и окинул Рину жадным взглядом. Уверенная в себе, горделивая, прекрасная, она словно растворялась в загадочной игре теней и в то же время купалась в серебряном тумане неба. Подсохшие волосы развевались на ветру. Грудь у нее была полная и округлая, ноги длинные и стройные, все тело дышало зрелой женственностью.
— Никогда, — страстно произнес Кил, прижимаясь губами к ее податливому животу, — никогда в жизни не видел я такой красоты.
Он поднял глаза, встретившись с ней взглядом. Она небрежно растрепала его волосы, и на губах у нее заиграла легкая улыбка.
— А вы опытный соблазнитель, конгрессмен, — заметила она. — Но позвольте вернуть комплимент. Как мужчина — вы само совершенство. — Голос у Рины осекся, и она прикусила губу. — Кил?
— Да, любовь моя?
— А как… как у тебя все получилось с Джоан? Я ведь знаю, что сначала ты пошел к ней. Ты… вы занимались любовью? Не бойся, я пойму…
— Никакой любовью мы не занимались, — улыбнулся Кил. — До этого дело не дошло.
— Но ведь тебе нужно было как-то добраться до ее одежды, разве нет?
— Да, — честно ответил он.
— Фигура у нее, конечно, замечательная, — жалобно улыбнулась Рина.
— Далеко не такая замечательная, как у тебя.
— Ты лжец, но именно за это я и люблю тебя.
— Ничего подобного, вовсе я не… — засмеялся Кил.
— Лжец, лжец, не пытайся отвертеться. Но это не имеет никакого значения. Я люблю тебя, Кил, и хочу тебя.
В голосе ее прозвучали слезы. Килу не хотелось, чтобы она плакала. Он крепко сжал ей бедро, провел по нему пальцами и скользнул в потаенное местечко, заставив Рину застонать и вздрогнуть от наслаждения.
— Нет, именно ты — замечательная, ты самая лучшая, — негромко проговорил он, притягивая ее к себе и покрывая все ее тело поцелуями. — И не смей со мной спорить.
А Рина и не думала спорить. Она задыхалась, с трудом удерживаясь на ногах. Волны экстаза набегали на нее одна за другой. У нее подогнулись колени и она тяжело упала ему на грудь.
— Кил… прошу тебя… довольно… довольно…
Он осторожно поднялся, обнял ее и потянул за собой. Отыскал ее губы и, как обезумевший, впился в них. Потом опустился на жесткое днище лодки и, раздвинув ей ноги, вошел в нее.
Отдавшись безумной, но и нежной страсти, они любили друг друга, озаряемые серебряным светом луны. Время остановилось. Стояла безмолвная ночь. Красота, одна лишь красота обволакивала их. Ночной ветерок нашептывал что-то бесконечно ласковое и нежное; лодка задумчиво покачивалась на легкой волне, никак не попадая в ритм их собственной бешеной пляске — пляске неутолимого желания.
В такие секунды до луны, кажется, можно рукой достать, до серебряного шара, плывущего над чудом, не знающим границ времени. Из горла у них вырывались крики, крики наслаждения, крики радости. Крики удовлетворенного желания. Крики любви.
А когда все кончилось, они, не чувствуя усталости, начали заново, бессвязно что-то шепча друг другу, говоря о красоте луны, о чуде ночи.
А в промежутках между любовными объятиями он лежал рядом, прижимал ее к себе, согревал жаром своего тела.
В конце концов Рина, утомленная, задремала. А Кил по-прежнему не выпускал ее из объятий. Сам он заснуть не мог. Не отрываясь, смотрел на луну. До утра, повторял он, переводя взгляд на восток. Что-то принесет рассвет — облегчение или ужас смерти?
Чувствовал себя Кил хорошо. Просто прекрасно. На болезнь и намека не было.
Наконец луна начала бледнеть. Далеко на востоке возникли первые розовые блики света. Кил принялся разминать руки. Они совершенно онемели. И в горле, со страхом заметил он, тоже вроде запершило.
О Боже, только не это, про себя взмолился Кил. Будь милосерден, о Господи, сделай так, чтобы все было хорошо. Позволь нам встретить утро.
Восток алел все сильнее и сильнее. Луна пока еще покачивалась на небе, но уже только далекой и бледной тенью. Поднималось солнце.
Устроившись кое-как между сиденьями и приникнув к его груди, Рина крепко спала.
Что это — умопомешательство или действительно болезнь? А может, все дело просто-напросто в том, что он целую ночь провел в таком неудобном положении — отсюда и немота во всех членах?
Стараясь не разбудить Рину, Кил потянулся к бутылке и сделал длинный-предлинный глоток. Боль в горле прошла. Жара не ощущалось, даже ничего похожего на температуру.
Кил бережно положил руку Рине на лоб. Прохладный — такой же прохладный, как и ветерок, что ласкал их ночью.
Кил прикрыл глаза.
Мы выкарабкались, все позади. Да, вроде полный порядок. О Боже Всемогущий, благословен будь в небесах, спасибо тебе, ты сделал это.
— Ну вот, нечто в подобном роде я и ожидал. Ни стыда ни совести!
Кил изумленно захлопал глазами. Неподалеку раздался смех. Прищурившись — солнце уже вовсю било в глаза — он попытался разглядеть, кто же это смеется.
Налегая на весла, к ним стремительно приближался Доналд.
— Идиот! — Кил поспешно попытался прикрыться и прикрыть Рину одеялом. — С ума сошел? Ведь даже не спросил, как я себя чувствую. А что, если сгораю от лихорадки?
— Ни от чего ты не сгораешь, все в полном ажуре. — Доналд подгреб к ним вплотную, и лодки слегка стукнулись бортами.
— А тебе-то откуда знать?
Доналд немного помолчал и посерьезнел.
— Откуда, откуда — от Трентона. Он сказал, что, если бы ты подхватил эту чертову инфекцию, тебя бы уже не было в живых. Мне не хотелось говорить это вчера вечером, потому что… потому что… а, что объяснять, и так все понятно!
