Спускаясь по лестнице, Ильзе улыбалась. На самом деле объяснения Шелия она слушала очень внимательно…
ЗВУЧАЛ НАД БЕРЛИНОМ «ИНТЕРНАЦИОНАЛ»
Донесение Ильзе от 21 мая 1940 года:
«…В будущем мирном договоре вопрос ставится о полном расчленении Франции. Гитлер 19 мая послал письмо Муссолини. В немецких кругах ожидают, что со дня на день Италия вступит в войну на стороне Германии.
Военные успехи на Западном фронте явились неожиданностью даже для самих военных специалистов. Они рассчитывали на более упорное сопротивление со стороны союзников.
А л ь т а».
Все лето у Ильзе было столько работы, что едва хватало времени для сна. Материал, поступавший от антифашистки в Центр, имел большую ценность. Особенно копии телеграфных сообщений гитлеровских дипломатов из других стран.
Ильзе сильно уставала.
Огромное нервное напряжение, видимо, не прошло бесследно. Обострилась болезнь почек и печени.
В конце августа по настоянию Москвы Ильзе поехала в Карлсбад. После шести ванн не смогла ходить. Врач отменил ванны.
Лечение в Берлине у профессора Вагнера было дорого и мучительно. Она страшно страдала. Снова поехала через Прагу в Карлсбад.
«Прага, — писала она Вольфгангу в Москву, — выглядит как заброшенный, опустевший дом. Старые дома, ворота и башни продолжают стоять, неисчислимое множество переулков еще не получило немецких названий. Влтава все плещет о фермы Карлова моста, а Град возвышается точкой над «i». Правда, там, наверху, висит чужой флаг, но снизу его не видно. Если не знаешь, то можно не догадаться. А то, что об этом все-таки знают, можно прочитать на каждом лице… Ветер разносит из развешанных на улицах репродукторов отрывки немецких фраз: «Приказ, распоряжение, циркуляр». Ветер вызывает слезы. Только ветер?..»
Болезнь так и не удалось по-настоящему залечить. Ильзе похудела, стала как тростинка. В письме к Вольфгангу она не скрывала, что часто по ночам, когда она остается одна и наступают дикие, ужасные боли, ей становится страшно. И за себя. И за то, что не сможет из-за болезни продолжать свою работу. Но в том-то и была сила этой мужественной немецкой патриотки-интернационалистки, что наутро она, пересиливая боль, заставляла себя подняться и шла на работу. Превозмогая все, она не покидала своего боевого поста.
Однажды в почтовом ящике она обнаружила пакет на свое имя. Пакет был без почтового штемпеля. Внутри лежали ярко-красные гвоздики.
Горячая волна радости захлестнула Ильзе. Она поняла: в Центре не забыли о дне ее рождения…
И снова потянулись напряженные, полные ежеминутной опасности дни. Снова Ильзе регулярно виделась со своими людьми, снова предпринимала различные меры предосторожности, чтобы не попасть под наблюдение гиммлеровских ищеек.
— Я думаю, — сказала как-то она своей помощнице, — что в гестапо не выдерживали порой и не такие слабые, как я. Но я постараюсь не дать им сломить меня. В случае ареста я буду отрицать даже собственный почерк…
Английские самолеты теперь почти ежедневно бомбили Берлин. Город был затемнен. В домах исчезла горячая вода. Ночи приходилось проводить в убежищах.
Фон Шелия после майской встречи с Ильзе проникся к ней нескрываемым уважением. Однако, неуравновешенный и капризный, он после поражения Франции впал в панику. Встречаться и разговаривать с ним в это время было нелегко. Но Ильзе сделала все, чтобы дипломат не примирился с нацизмом…
Был пасмурный осенний день. Назойливый колючий дождь моросил над Берлином. Рано утром Ильзе зашла к приятельнице, недавно перенесшей операцию. Дом был недалеко от Ангальтского вокзала.
Говорили о том, как достать редкое лекарство, о новостях в министерстве иностранных дел. Вдруг в полуоткрытое окно ворвалась торжественная мелодия «Интернационала». Это было непостижимо. За исполнение пролетарского гимна гестапо бросало людей в лагеря смерти.
— Что это? — испуганно спросила подруга. — Ты тоже слышишь?..
— Сейчас посмотрим, — ответила Ильзе.
И спокойно, не торопясь подошла к окну. Если бы знала ничего не подозревавшая приятельница, какого труда стоили Ильзе эти медленные шаги! Ведь так хотелось броситься к окну, влезть на подоконник, выбежать на улицу. Казалось, «Интернационал» звучал сейчас в ее сердце.
Внизу на площади стояла большая группа военных. Среди них выделялось несколько людей в штатском. Ильзе издали узнала Риббентропа.
— Это встречают русских, — сказала она. — В Берлин приехала их делегация на переговоры…
Долго находиться у окна было опасно. Но ведь для того, чтобы услышать боевой гимн рабочих всех стран, Ильзе и пришла в этот дом.
По площади прошла рота почетного караула. Большая черная автомашина, сопровождаемая эскортом мотоциклистов в стальных касках, двинулась в сторону Бранденбургских ворот. На радиаторе автомашины развевался красный флажок с золотыми серпом и молотом. Было 12 ноября 1940 года.
Ильзе не знала, что для Гитлера переговоры с русскими 12–13 ноября были лишь очередной уловкой. Она не знала, что в день прибытия в Берлин советской делегации Гитлер подписал секретное распоряжение:
«Независимо от того, каким будет исход этих переговоров, следует продолжать все предусмотренные ранее приготовления для Востока…»
18 декабря Гитлер подписал директиву № 21 — «План Барбаросса»:
«Германские вооруженные силы должны быть готовы еще до окончания войны против Англии разбить Советскую Россию в стремительном походе… Приготовления должны быть закончены до 15 мая 1941 года. Особое внимание уделить тому, чтобы подготовку этого нападения было невозможно обнаружить».
Специальная «Директива по дезинформации противника» требовала:
«Сохранить впечатление, что подготовка к высадке в Англии ведется, и представить стратегическое развертывание сил для операции «Барбаросса» в виде величайшего в истории войн дезинформационного маневра, цель которого — отвлечь внимание от последних приготовлений к вторжению в Англию…»
Сразу же с февраля началась усиленная переброска германских войск к советской границе.
Нет, не случайно фон Шелия, человек с острым нюхом дипломата, жаловался в это время Ильзе, что теперь очень часто и он сам и другие сотрудники МИДа не знают, какие из полученных сведений соответствуют истине, а какие намеренно искажают действительное положение дел.
