Яков всегда расстраивался, когда получал эти письма. Ему очень хотелось простить Роберта, хотя у него не было пи малейшего желания видеть его снова. Держать Роберта при дворе было бы неуместно, – кроме того, юный Стини не потерпел бы этого.
Однако Яков не забывал прошлого и время от времени, когда Стини держал себя немного заносчиво, с тоской думал о первых днях дружбы с Робби, когда мальчик был еще скромен и всегда рад услужить своему королю.
Но он не мог вернуть его ко двору. Народу бы это пришлось не по нраву. Людей злило, что графу и его жене было даровано помилование. Поговаривали, что в Англии нет правосудия. Был даже случай, когда одну благородную леди, ехавшую в своей карете, по ошибке приняли за графиню Сомерсет, и бедняжка едва спаслась.
Нет, Робби и его жена должны оставаться в заключении до того времени, когда их можно будет освободить без лишнего шума. Но в одном король был уверен: Роберт не должен появляться при дворе, пока Яков жив.
* * *
Только спустя шесть лет после помилования Яков решил, что графа и графиню Сомерсет можно освободить при условии, что они не появятся при дворе. Другим условием их освобождения было то, что они должны были жить лишь там, где выберет король. Королевский выбор пал на дома Грейс и Каушем в Оксфордшире. Кроме того, им запрещалось отъезжать от дома более чем на три мили.
Роберт пришел в камеру Франсис, чтобы сообщить ей это известие.
– Мы покидаем Тауэр. Я получил письмо от короля.
– Наконец-то свобода!
– Нет, – сказал Роберт холодно, потому что его тон всегда был холодным, когда он обращался к ней, – это не свобода. Скорее смена тюрьмы. Это снисхождение, потому что в этих домах с нами не будут обращаться как с заключенными и у нас будут паши слуги. – Его лицо осветилось радостью, когда он добавил: – Наша дочь тоже будет с нами.
Но радость Франсис обратилась в негодование. Она всем сердцем стремилась вернуться ко двору.
Однако будет приятно оставить позади Тауэр и все досадные воспоминания.
– Я всегда ненавидела сельскую жизнь, – сказала Франсис.
– Значит, ты должна научиться ее любить, – огрызнулся Роберт.
Он не был так недоволен, как она. Роберт ненавидел свою жену, но у него было кому отдать свою любовь. В последние годы он стал преданным отцом своей маленькой дочери.
* * *
«Все дни так похожи друг на друга», – думала Франсис. Она считала, что скоро умрет от скуки.
Как она устала от этих зеленых полей! Как скучала по Уайтхоллу! Ей снилось, что сидит за королевским столом, что играют менестрели и вот-вот начнутся танцы. Все ищут ее благосклонности не только потому, что она жена Роберта Карра, графа Сомерсета, который имеет влияние на короля, какого никто никогда не имел, а потому что она самая красивая женщина при дворе.
Тут Франсис просыпалась от звуков ветра, проносившегося по лугам, или от птичьего пения и с горечью вспоминала, что Уайтхолл так далеко и ее отделяют от него не только многие мили.
– Я умру, – постоянно твердила она, – если никогда больше не увижу Уайтхолл!
Франсис плакала в подушку или бранила слуг в надежде найти утешение хоть в какой-то деятельности. Но утешения она не находила – одни лишь сожаления.
Каждый день Франсис вынуждена проводить с человеком, который не в состоянии скрывать своей неприязни к ней. Роберт не мог видеть жену, не вспомнив о ее прошлых преступных деяниях, не мог забыть, что обязан ей своим падением. Единственной его радостью было выбросить из головы все мысли о ней.
Месяцами они жили в раздорах, боясь остаться наедине друг с другом, однако не в состоянии избежать этого. С каждым днем презрение Роберта становилось сильнее, с каждым днем ее злоба на него становилась все горше.
Но Роберт нашел выход из своего отчаяния. Иногда Франсис наблюдала из своего окна за двумя фигурами в огороженном выгуле – крепкой маленькой девочки и высокого, все еще красивого мужчины. Роберт учил дочь верховой езде. Высокий детский смех достигал ушей Франсис, а иногда к нему присоединялся и смех Роберта.
Они всегда вместе, эти двое. Франсис не находила в этом радости. Она никогда не хотела иметь детей – только власть, лесть и то, что она называла любовью, но это не включало материнской любви.
Франсис продолжала терзаться, в то время как Роберт учился жить ради своей дочери.
* * *
Иногда до них доходили случайные вести из внешнего мира. «Это все равно, – в отчаянии думала Франсис, – что смотреть через запотевшее стекло на спектакль, в котором тебе не позволяют играть роль». Это не жизнь, а балансирование между жизнью и смертью.
Жизнь была при дворе, где люди соперничают за власть и богатство, но Франсис больше не принадлежит к этому миру и не может пробиться в него. Ей предстоит влачить жалкие годы в забвении, на грани мертвой жизни и живой смерти.
Они все еще пребывали в ссылке, когда Рэли вернулся из своего неудачного путешествия и вскоре сложил голову на плахе во дворе Старого дворца. А когда Франсис узнала, что ее отца и мать вызвали в Звездную палату[7] и приговорили к заключению в Тауэре за присвоение чужого имущества, ее это почти не тронуло. Теперь та жизнь казалась ей такой далекой.
Когда королева Анна умерла от водянки, никто не удивился. Она была уже на сорок шестом году жизни и долгое время болела. Некий доктор Харви открыл кровообращение и подтвердил свое открытие экспериментами; на небе появилась комета, грозившая большими несчастьями, но даже это не вызывало у Франсис никакого интереса.
Иногда Роберт с тоской вспоминал старые времена. Он размышлял, устроят ли Карлу в конце концов испанский брак или же труды хитрого Гондомара пропали даром. Как было бы здорово находиться в гуще придворных интриг!
В своем воображении Роберт с гордостью представлял королю девушку, которая выросла такой же прекрасной, как и ее мать, но красивую другой красотой.
«Моя дочь, ваше величество».
Он почти видел улыбку Якова, почти слышал его ласковый голос: «Так у тебя есть дочка, Робби. И прехорошенькая!»
Роберт попросил бы королевского покровительства для Анны. Как ему хотелось, чтобы он мог дать ей состояние и титулы! Но нужны ли они ей? У нее есть лошади, и она уже хорошая наездница. У нее есть отец, который составляет ей компанию. Она не просит большего, так зачем это ему?
* * *
Роберт и Франсис редко разговаривали и даже избегали смотреть друг другу в глаза. Они оба хотели все забыть, но служили друг другу постоянным напоминанием о прошлом.
Однажды Франсис не сдержалась:
– Милорд Бакингем, я слышала, собирается в Испанию с принцем.
– И что с того?
– Милорд Бакингем – этот выскочка Вильерс. Герцог, ни больше ни меньше!
