Там вместе с нами оказался один парень, причем уже достаточно взрослый, лет 23–24, так у него на голове вши просто кишели… И я его даже спросил: «Как же ты умудрился довести себя до такого состояния?» – «Так ведь все равно умирать…». Но, что меня особенно поразило, что он оказался учителем… И вот эта картина произвела на меня очень тяжелое впечатление, что человек сам себя уже заранее похоронил… Но я вообще успел заметить, что на фронте гораздо лучше приспосабливались спортивные ребята, а всякие маменькины сынки наоборот.
– А бывали конфликты между солдатами? Могло, например, такое быть, чтобы в спину друг другу стреляли? Вообще, как было с дисциплиной?
– Лично мне с подобными случаями сталкиваться не приходилось, но я думаю, что такое вполне могло быть и, наверное, было. Потому что в армию попадали совершенно разные люди, да и многие командиры-самодуры откровенно побаивались выстрела в спину. Я считаю, что на фронте в этом отношении офицеру надо быть очень аккуратным, ведь кругом все вооружены… Однажды мне как-то знакомый командир роты признался, что остерегается одного бойца, хотя он просто требовал с него так же, как и со всех остальных. Но тот солдат был прежде судимый, нахалистый такой. А потом пойди разбери, кто кого в бою застрелил…
И между собой солдаты могли подраться, но не сильно, так, кто-то влепит кому-то оплеуху, и все. А поводы для этого могли быть самые разные. Например, кто-то сказал что-то обидное в разговоре, а другой из-за этого психанул, но таким эксцессам особого внимания не придавалось.
Я считаю, что там, где в составе подразделения преобладали люди со средним образованием, то это многое значило. К тому же у нас была сильная комсомольская организация, а старшина и еще пара человек в годах были коммунистами, так что у нас в отношении дисциплины был порядок.
Но был еще один такой важнейший момент, который необходимо учитывать. У нас, минометчиков, потери по сравнению с пехотой были просто несравнимы, поэтому все солдаты за свои места держались и не хотели, чтобы их выгнали с батареи и отправили в пехоту.
– А вот к вам солдаты как обращались? Не было проблемы панибратства?
– Никакого панибратства не было, меня солдаты называли только по званию, товарищ гвардии капитан или товарищ комбат. А я их по фамилиям, хотя ординарца обычно мог звать просто по имени.
Вот только одно время у меня был один командир взвода, у которого я замечал такие моменты, но надо сказать, что как раз со стороны солдат к нему и было соответствующее отношение и уважением у них он не пользовался.
Вот вспомнился еще такой случай. Это было уже где-то на 1-м Прибалтийском фронте. Было слякотно, мы зашли в один дом, но я не мог сам разуться, поэтому попросил своего ординарца помочь. И тут слышу, как хозяин дома тихонько говорит своей жене: «Ну вот опять погоны, опять денщики, опять его разуй…» А я ведь просто по-товарищески попросил его помочь и точно так же сам бы мог ему помочь.
– Какой транспорт был у вашей батареи?
– Все время только повозки. Но и то считалось, что это мы еще неплохо живем, потому что я насмотрелся, как в других батареях солдаты таскали на себе 82-миллиметровые минометы…
– А вам приходилось стрелять трофейными 119-миллиметровыми минами?
– Приходилось, но только ради спортивного интереса, потому что у нас всегда в наличии были свои боеприпасы.
– А доводилось слышать, что немцы против нас использовали наше же оружие?
– Нет, я такого ни разу не видел и даже не слышал.
– А можете сказать, что какое-то немецкое оружие особенно не любили?
– Не то чтобы неприязнь, но вот раздражение вызывал их шестиствольный миномет, как его у нас называли, «ванюша». Он, конечно, заметно уступал нашей «катюше», просто при стрельбе он издавал противный звук, и у нас про него шутили примерно так: «Если наша «катюша» секанет, то их «ванюша» сразу заткнется».
А я еще в 42-м году в первый раз увидел работу наших «катюш». Было такое впечатление, что на том месте, где упали реактивные снаряды, землю словно перепахали.
– А вам часто приходилось использовать трофейное оружие?
– Сразу вспоминается такой случай. Мы когда только вошли в Сталинград, то ночью, не зная обстановки, забрались на второй этаж какого-то здания и там расположились. И как потом оказалось, что на третьем этаже были немцы. Но мы-то этого не знали и вели себя достаточно свободно, человек пять нас было: я, мой ординарец, командир взвода управления, телефонист, и как раз тогда мне прислали нового замполита.
И вдруг утром увидели немцев, когда они по разрушенной лестнице поднимали завтрак к себе наверх, а потом мы услышали, что они там спокойно разговаривают и ходят. Правда, они нас не видели, хотя когда мы их заметили на лестнице, то между нами было метров двадцать всего. Я еще подумал тогда: «Вот обнаглели!»
И пока мы думали, что делать, у них наверху поднялся какой-то шум, вроде даже началась перебранка. А у нас каким-то образом там оказался трофейный пулемет MG-34, даже не знаю, кто его туда приволок. И тогда замполит, оказалось, что он уже был с фронтовым опытом и пришел к нам на батарею из госпиталя, взял этот пулемет и со словами: «Ну сейчас вы у меня попляшете» – начал стрелять из него прямо сквозь потолок, крест-накрест. Пули потолок прошивали насквозь, поэтому немцы, их оказалось трое, повыпрыгивали в окна.
Ну и, конечно, трофейное оружие использовали в окружении под Харьковом. Тогда я впервые попробовал немецкий автомат, но у меня с ним явно не сложились отношения, и я потом никогда им не пользовался. Я всего один раз попытался из него пострелять, но у него был тугой затвор, мне им прищемило палец, пошла кровь, и я решил, что с меня достаточно.
– Вопрос вам как бывшему летчику. Как менялось по ходу войны положение с господством в воздухе?
– Вначале безраздельно господствовала немецкая авиация. И только на Курской дуге мы впервые почувствовали, что наша авиация нас надежно прикрывает, и именно там бомбежки уже стали редкостью. Немцам тогда фактически просто не давали нас бомбить, во всяком случае, в расположении нашей дивизии. Тогда я даже сам удивился, сколько там было наших самолетов. И вот тогда я понял, что авиация у нас стала совершенно другая, не то что в мое время.
А после Курской дуги нам тоже иногда приходилось попадать под бомбежку, но уже, во всяком случае, это было не сравнить с 41-м или 42-м годом. Ведь тогда было такое ощущение, что немецкие корректировщики огня «рама» и «горбыль» как будто родились с нами, потому что почти постоянно висели над нами.
