– Вам самому пришлось повоевать в разных родах войск. Как вам кажется, чья доля все-таки тяжелее?
– Мне, кажется, все-таки у пехоты, именно пехотинцы несли на себе основную тяжесть войны. Недаром у артиллеристов была даже такая поговорка: «Отстрелялся, не гордись, а пехоте поклонись», потому что именно пехотинцы шли в атаку.
Кстати, один раз мне пришлось видеть одну очень необычную атаку. На Курской дуге через позиции нашей батареи в контрнаступление пошли свежие части. И меня поразило то, что они шли точно так, как показана психическая атака капелевцев в фильме «Чапаев». Их командиры шли на фланге и кричали «держать строй». В общем, шли буквально, как на параде, но, правда, я не видел, как они потом вступили в бой.
Еще я знаю, что очень тяжелая доля у саперов, просто тяжелейшая. А вот, например, танкистов я особенно и не видел, и эта среда мне совсем не знакома. Но на Курской дуге танковое сражение развернулось прямо перед нами, и тогда мне пришлось видеть, как горящие танкисты выпрыгивали из танков, – это, конечно, страшная картина…
– А вот что было на фронте самое страшное лично для вас?
– Для меня самым тяжелым были встречи с простыми людьми, которые страдали от войны еще больше, чем мы. И мы, солдаты, не могли их защитить, поэтому были как обвиняемые… Лично на меня такие моменты действовали очень и очень сильно… И еще мне на нервы очень действовало то, что нас вечно ограничивали в расходовании боеприпасов.
Но вообще я вам должен сказать, что для меня самым сложным оказалась даже не сама война, а мое становление после тяжелого ранения уже после войны.
– Расскажите, пожалуйста, об этом. Мы как раз отвлеклись на том моменте, когда вас в последний раз ранило.
– Очнулся я, насколько помню, оттого, что с меня два солдата из похоронной команды хотели снять валенки. Но потом они увидели на мне капитанские погоны, и вроде как сквозь сон я слышал их спор, стоит ли со мной связываться: «Ну этот не жилец». – «А ты не каркай, давай носилки». Доставили меня в медсанбат, причем когда стали меня перевязывать, то я начал жаловаться, что у меня вроде и нога ранена, потому что чувствовал, что она у меня совсем не действует. Врачи ее осмотрели, ничего не нашли, но догадались, что все это у меня из-за ранения в голову.
И там же я вдруг случайно увидел своего ординарца, которого перевязывал перед самым ранением, и мы с ним обменялись несколькими фразами. Это, кстати, к нашему разговору о судьбе.
Он был смышленый, расторопный парень, но мне пришлось его сильно уговаривать, чтобы он пошел ко мне в ординарцы. И тогда он мне примерно так сказал: «А вы знаете, что люди уже боятся к вам в ординарцы идти? Этот погиб, тот погиб, третий погиб, так что вы приносите несчастье…» Но потом я его все-таки уговорил, и когда мы с ним тогда в последний раз виделись, то он мне так шутя сказал: «Ранен, но зато и не убит».
Эвакогоспиталь-1085. Капитаны Глущенко, Окишев, Малютин. Май 1944 года, Ярославль
А в полевой госпиталь меня отправили на По-2. Причем я до этого даже и не видел никогда таких санитарных самолетов, и когда мы летели очень низко над землей, то я подумал, что все, это последний в моей жизни полет…
Выгрузили меня и одного раненого солдата, нацмена, занесли в какое-то здание и положили на нары. А на грудь нам положили по бутерброду с маслом и что-то еще. А мне и так плохо, есть не могу и не хочу, к тому же и рука еще не действовала, как и нога, она была недвижима. И вот так я лежал и наблюдал за ним. Он то украдкой посмотрит на мой паек, то отвернется. Опять посмотрит, отвернется. А потом вдруг взял его резко и съел. И я его за это не осуждаю, он, видно, очень голодный был.
Но что интересно. До операции, которую мне сделали в этом полевом госпитале, у меня хоть и был паралич руки и ноги, но зато я все понимал и мог говорить. Причем я даже не верил, что у меня серьезное ранение в голову и меня отправят в специализированный госпиталь, потому что даже крови почти не было. Думал, ерунда, вот только почему-то не действуют ни рука, ни нога… И только потом я начал чувствовать, что у меня в голове будто что-то тяжелое осело.
А вот во время операции врачи, видно, что-то повредили, и после нее я уже мало что помнил и понимал. Во время операции я слышал диалог врача, очевидно, с медсестрами. Причем хирург говорил с таким характерным кавказским акцентом, и вначале я слышал, как он жалуется, что никак не может найти осколок, и только потом услышал, что они его все-таки нашли. И последнее, что помню, как мне предложили оставить на память этот осколок, и вот только тут я уже потерял сознание.
Отправили меня в специализированный, как мы говорили, черепной, госпиталь в Ярославле. Но после этой операции я не помнил, ни кто я такой, ни как меня зовут, вообще ничего… В госпитале, где мне сделали операцию, меня узнала, хоть я и был весь перебинтованный, одноклассница моего брата Николая, но она меня принимала за него. Я вообще с трудом понимал даже простую речь, у меня были сильнейшие головные боли, и чтобы она от меня отстала, а она меня спрашивала, Николай ли я, то согласился.
А потом у меня начались еще и галлюцинации, мне казалось, что какая-то физиономия гримасничает и показывает мне язык.
Но самое страшное, что если раньше я хотя бы понимал, что говорят другие, то какое-то время после операции даже самые обычные слова были для меня только набором звуков. Я вроде помнил, как они звучат, а вот что означают, забыл… А ведь я еще на фронте слышал такое, что при ранении в голову человек иногда становится фактически живым трупом: ничего не помнит и даже двигаться не может…
И только постепенно ко мне начали возвращаться какие-то воспоминания. Вначале я вспомнил родителей, что-то еще, а попробовал ходить только спустя три месяца… Я очень стеснялся своей немощности, поэтому попытался самостоятельно ходить ночью. Но не рассчитал свои силы, упал на лестнице, ударился головой и потерял сознание. А утром меня предупредили, что если я получу еще один ушиб головы, то все лечение пойдет насмарку…
Всего в ярославском госпитале я пробыл четыре месяца, и на комиссии услышал окончательный приговор: «К военной службе не годен. Инвалид первой группы, нетрудоспособен. Направляется по месту жительства родителей в сопровождении медсестры». Вы себе даже не представляете, какое я тогда испытал разочарование… Ведь я так хотел вернуться на фронт в свою дивизию, а меня записали в инвалиды…
Но я когда потом эту ситуацию оценивал, то пришел к выводу, что и тут мне крупно повезло. Ведь еще будучи в Ярославле, я случайно узнал, что больше половины раненых нашего госпиталя стали пациентами психиатрической лечебницы… А как я это узнал.
