Но я когда потом эту ситуацию оценивал, то пришел к выводу, что и тут мне крупно повезло. Ведь еще будучи в Ярославле, я случайно узнал, что больше половины раненых нашего госпиталя стали пациентами психиатрической лечебницы… А как я это узнал.
Когда я уже понемножку начал ходить, то однажды вышел на улицу. А это лечебница находилась совсем близко от нашей больницы, буквально на другом конце квартала. И когда я дошел до нее, то один из ее пациентов из окна мне крикнул: «Ничего, ничего, скоро и ты у нас будешь…» Он, видно, увидел или понял, что я из того госпиталя. Я, правда, сам тогда ничего не понял, спросил врача, и он мне объяснил, что это психиатрическая лечебница и что очень много раненых из нашего госпиталя попадают прямо туда…
А вообще в госпитале я насмотрелся разных горьких историй. Помню, как-то к нам привезли какого-то молодого лейтенанта, москвича. У него из затылка врачи достали очень маленький, буквально крохотный осколочек. Но этот осколок задел и повредил центр зрения, и парень ослеп…
Наш госпиталь был, как мы его называли, черепной, но в нем лежали еще и с ранениями в позвоночник. И была такая история. Одному парню должны были сделать операцию на позвоночнике, после которой он по прогнозам врачей должен был выздороветь. Но одна пожилая медсестра перепутала лекарство, сделала ему не тот укол, и его до пояса полностью парализовало… И хотя она сама страшно казнилась, но ее никто так и не выдал… Приходили, правда, из «особого отдела» разбирались, но дело оказалось непоправимое… Так что мне еще, можно сказать, повезло…
Отправили меня домой, но в сопровождение дали медсестру, потому что я сам мог ходить только на небольшие расстояния, к тому же рука у меня еще не действовала совсем. И по дороге в Свердловск произошел эпизод, который произвел на меня огромное впечатление, а может, и вообще решил мою дальнейшую судьбу.
У сопровождавшей меня медсестры был с собой медицинский журнал, и я до сих пор не знаю, намеренно она это сделала или нет, но она его оставила открытым на странице, где была статья про слепоглухонемую от рождения девушку, которая с таким страшным диагнозом сумела окончить не только школу, но и институт. Причем эта небольшая заметка была отчеркнута красным карандашом. И когда я прочитал эту статью, то меня словно разбудили. Я понял, что приложу все силы для того, чтобы не смириться с участью инвалида.
К тому же, когда мы уже подъезжали к Свердловску, я случайно встретил знакомых ребят из нашей школы. Мы разговорились, и они меня начали уговаривать поступать к ним в Свердловский политех. И эта встреча меня тоже как-то очень приободрила, потому что все они тоже были после фронта и ранений, но уже учились, поэтому моя надежда стать полноценным человеком еще более окрепла.
Но когда встал вопрос, что мне делать дальше, то я все-таки решил поступать в Свердловский юридический институт.
– А почему вы решили поступать именно в юридический?
– По службе в трибунале мне уже была знакома следственная работа. И я решил, что если на этой очень трудной и напряженной работе я не выдержу, то придется примириться с участью инвалида войны. Но я верил, что смогу преодолеть свою болезнь, а упорства в достижении цели у меня было достаточно.
Но когда я принял решение готовиться к поступлению, то понял, что ни писать, ни тем более конспектировать просто физически не могу… Тогда моя мама обратилась к одному известному нейрохирургу, и ночью я случайно услышал, как она передала отцу его вердикт: «Надо примириться, мамаша. Ни учиться, ни работать он после такого ранения уже не сможет. Но пенсию он получает приличную, так что иждивенцем не будет…»
И вот эти слова врача стали для меня последней каплей… Они меня настолько возмутили, что я твердо решил во что бы то ни стало стать полноценным человеком и наметил себе план работы. Прикинул, что пехотинец проходит в час четыре километра, и начал до изнеможения ходить по нашей квартире, из кухни в комнаты и обратно. Потом потихоньку начал выходить из дома, стал ездить на велосипеде, а потом и гимнастические упражнения стал делать. И за семь-восемь месяцев в физическом плане я достиг очень многого, но думаю, что в этом мне сильно помогло мое спортивное прошлое.
Но ведь у меня были еще и большие проблемы с речью, поэтому что я стал делать. Когда все уходили на работу, я заводил на граммофоне пластинку, Лемешева, и прямо пел за ним как мог. Вот так я разрабатывал речь и вспоминал значение слов. И вы знаете, постепенно я восстановил речь, хотя некоторое косноязычие у меня еще определенное время сохранялось. И писать тоже пришлось учиться фактически заново: сначала волнистые линии, затем палочки и нолики, прямо как в первом классе…
Но когда я пришел подавать документы в институт, то на меня там посмотрели и начали отговаривать: «Может, с вашим здоровьем лучше пойти в педагогический? А то у следователей, прокуроров и судей работа, ох какая нелегкая…» И, правду сказать, выглядел я тогда совсем неважно, да и в медицинской справке, которую надо было предоставить комиссии, было написано, что я инвалид… К тому же прямо там у института со мной случился очередной приступ…
Но я настаивал на своем, и из-за меня в приемной комиссии даже вышел спор. Я стоял за дверью и слышал, как кто-то из членов комиссии в конце сказал фразу, которая определила мою дальнейшую жизнь: «Да поймите же: если мы его не примем, то у него всего одна дорога – в инвалидный дом…»
В общем, приняли меня, но когда мне казалось, что я уже почти полностью восстановился, то беда пришла оттуда, откуда и не ждал. Когда начали изучать уголовное право, то моя голова вообще ничего не воспринимала: ни что такое вина, виновность, случайность и прочее. Начинались сильные головные боли, и я был вынужден просто откладывать учебник. Но в такие моменты я всегда вспоминал ту заметку из журнала о слепоглухонемой девушке, которая смогла стать кандидатом наук. И мысли о ней меня словно подхлестывали: она смогла, а я нет?!
И вы знаете, постепенно все наладилось. Учился я отлично, и поэтому мне даже не дали закончить институт. Уже после окончания второго курса меня как отличника рекомендовали на работу в прокуратуру Кировского района Свердловска: «Учебу закончите заочно. В районе сложная обстановка, и там нужно навести порядок».
– А последствия ранения сильно мешали в работе?
– Как раз во время работы в Нижне-Салдинском районе, когда меня уже назначили прокурором, у меня случился последний припадок, причем прямо в тайге. Там между ближайшими селами расстояния по двадцать-тридцать километров, поэтому в командировки я летом ездил верхом на лошади, а зимой на санях. И последний припадок у меня случился как раз в такой ситуации.
