желаю в этом участвовать, — говорит он.
Сначала никто ему не отвечает. Потом высказывается Боцман:
— А мы тебе морду набьем, Кочерга, ты и пожелаешь.
— Легче, легче, Боцман. Не думай, что ты каждого здесь можешь отлупить. Кочерга — это все же не Бюннинг.
Рассмешив рыбаков, Ханнес Лассан сразу привлек их на свою сторону. У Боцмана глубже врезаются морщины на лбу и выпячивается нижняя губа. Ему бы сейчас разбушеваться, стукнуть бы по столу кулаком… Но вместо этого он только говорит:
— Ну в таком случае твоя «Ильза» будет сохнуть на берегу весь год. Или ты думаешь, Ханнинг с тобой останется? Я-то уж, во всяком случае, с тобой не пойду.
— А ты вообще больше не член команды, — с достоинством отвечает Кочерга.
— Ну, хватит, — говорит Ханнес Лассан.
Да, на сегодня хватит разговоров об этом новом плане. Ибо на улице дети поют уже заключительную песню. Костер еще пылает вовсю, однако у Бюннинга с бароном, у пастора и учителя озябли ноги, несмотря на жар от костра. Они собираются домой. Еще раз, в последний раз исполняется песня в клинковском варианте.
Славься в лучах побед…
На воле, по другую сторону Ри́ки, ярко пылает костер. Батраки и батрачки из Ханнендорфа пришли в трактир Мартина Биша, они занимают свободные столы в большом зале. Кто-то принес с собой старую гармошку. Зазвучали танцы, старинные и новые. Рыбаки остаются на своих местах в маленьком зале.
— Ну, хватит, поговорили, — произносит Ханнес Лассан.
Что ж, на сегодня хватит. Но не так-то просто молчать, когда у тебя в голове гудит от непривычных мыслей. Много неясного у тебя на душе. Большое дело задумано — как тут ни крути, дело это большое. А с другой стороны, рискованное дело, и что еще скажут на все это жены? Окупится ли риск и вся затрата сил и умения? Да, все это не так просто. Но что в жизни просто?
Еще этот Хеккерт уселся тут, мозолит глаза, как будто прирос к своему стулу. Конечно, он уже завтра будет знать о замысле рыбаков, самое позднее послезавтра, но все же не годится сейчас, в его присутствии, говорить о своем плане. Дазековские рыбаки на своих маленьких лодках пойдут в дальнее плавание к Дании! Вон он сидит, Хеккерт. Какая ему забота? Угри всегда его, и деньги в кармане. А мы, остальные? Наш путь — дальше в море, к датским берегам, и добычу на всех. Равный труд, равный риск. Так мы уравновесим капризы счастья. Все это выглядит разумным, но подумать все же надо.
Кришан Шультеке, как бы между прочим, выспрашивает Ис-Вендланда.
— Как ты говоришь? Ты должен был в комнате убирать, а старуха до полдня в постели валялась? Ну, брат, я бы такого дела тоже не стерпел.
— …И потом была у ней такая керосиновая лампа. Я, конесно, стекло уронил, а она хотела мне за это по баске. Ну нет уз, говорю я ей, так дальсе дело не пойдет. Если иссо раз такая вессь слусится, то я ухозу к себе домой, к своей доське, так и сказал.
— Да что ты говоришь, неужто по башке огреть тебя хотела? — спрашивает Кришан, давясь от смеха. — Ну, я бы ей показал, как драться. Неужто же ты спуску дал?
— Нет, она ведь только иссо хотела, — говорит Ис-Вендланд. — Но вот я тут как-то домой прихозу, а был, сказу тебе сесно, не так стобы сильно выпивсы, тут она и подняла сум. Ну, это бы иссо ладно. Я ей говорю, а засем ты даес мне деньги, если я не долзен пить, говорю я. Тут она берет бельевую каталку и хосет мне, натурально, по баске. Тут я не стерпел и сам ей как влеплю. Так, говорю, дело не пойдет, и на следуссее утро усол. И вот присол.
— Так всю дорогу пешком и шел, Ис? Ого, видать, ты сильно по нас соскучился?
— Не всю дорогу… Когда слусяй подходяссий был, то и подъеззал с попутсиками…
Остальные слушают одним ухом. Разве можно верить, что там старик плетет? Кое-что, может быть, и правда, но большую часть он определенно приврал. Наверно, вдова Гаус просто его выгнала. Ведь он же лентяй, Ис-Вендланд.
— За тобой еще одна марка, Ис, ты, надеюсь, не забыл, — говорит Мартин Биш.
— Мозес быть соверсенно спокойным, ты ее полусис. Я теперь никуда больсе не собираюсь, — отвечает старик.
Стина выслушала все это. Она ничему не верит из рассказов старика, ни единому слову, но какая разница? Так или иначе, он снова здесь, и ей придется о нем заботиться. А работы нет, ничего нет, и придется спать в одной комнате со старым пьяницей и слушать, как он блажит с перепою. Снова темная, затхлая, холодная и сырая хибара. Так всю жизнь, и вдобавок его крики и ругань. Он пока не сказал ей еще ни единого слова, он ее даже будто не замечает. Что, разве он не слышал, как Ханнес говорил о ее беде? О да, он все выслушал. Сейчас он молчит, а потом начнет свою ругань и крики и будет произносить высокопарные речи. А она будет огрызаться. И так всю жизнь.
А вон сидит Эмиль Хагедорн. Иногда он поглядывает в сторону Стины. Однако она этого даже не замечает. Или, может быть, только делает вид? Посмотри-ка, Стина, Эмиль Хагедорн ждет только знака! Ну и жди себе, жди понапрасну. Сидишь тут и гадаешь, сам с собой никак не поладишь. Стина тоже тебе не поможет, нечем ей. Она, представь себе, наверно, и не захочет помочь. Ты сам должен решить свои сомнения, Эмиль Хагедорн, ибо твое решение будет значить, желаешь ли ты прожить со Стиной всю твою жизнь или нет. Со Стиной-то да. Ну так в чем же дело? Ничто в жизни не просто, ничто не совершается само по себе. Решайся, Эмиль, делай это сам, делай это сейчас же, подай знак, Эмиль. Сам подай знак, Стина этого сделать не может.
В зале танцуют под гармошку.
«Я скажу Боцману, что хочу остаться у него, и Берте скажу. Не хочу больше жить вместе со стариком. Вот не хочу, и все… Пусть хоть перебесятся все. Я останусь у Боцмана».
Стина прислушивается к разговору вокруг. Мельком, как бы невзначай, ее взгляд крадется к Эмилю Хагедорну. В течение секунды они смотрят друг на друга.
Нет, не прочтешь мыслей Стины. Она поднимается, идет к двери зала.
«Ну, Эмиль, — думает Ханнес Лассан, — давай уж, что
