Неужели рак? Наверное, ведь мама умерла от него, и ее брат, и еще какие-то родственники. Вот и я недавно почувствовал боли в правом боку, в подреберье. Я приподнимаю майку и вижу совершенно впалый живот с глубокими вмятинами, высохшие кости, чего не было даже у мамы. Мне показалось, что я стал похож на 12-летнего мальчика и по весу, наверное, приблизился к нему тоже. Я чувствую в себе килограммов тридцать.
Что мне делать? Холодный пот прошибает меня смертельным страхом и течет по лицу. Неужели так быстро? Ведь мне только сорок лет, и я не успел ничегошеньки. Что будет с Ольгой?
Я быстро собрался и куда-то пошел, уже на ходу начиная ощущать течение какой-то жуткой болезни. Я не понимал, что это за болезнь, но чувствовал в себе чудовищную работу неведомых мне дьявольских сил. Но обращаться в этот момент к другой, Высшей силе мне почему-то не приходило в голову, ибо я осознавал свой действительно последний час. И понимал, что мне нужно срочно предпринять какие-то действия, чтобы не уйти из мира так просто, вдруг, без последних слов, без необходимых последних дел. И вместе с тем я не хотел бы умирать на глазах у всех своих родственников, заставляя страдать за себя своей же болью, которая от этого увеличится для меня во много раз. Особенно на глазах у Ольги. За что ей такое? Не надо никому говорить, надо уйти без шума, без слез, без публичности, уйти незаметно, сосредоточась в себе, на своей жизни, на своей боли, на своей бессмертной неуспокоенной и вечно мучающейся душе.
Куда-то все время двигаясь, я оказываюсь в тупике, к которому приближается громадный бульдозер, в кабине которого я никого не видел. От него невозможно было убежать, кроме как в щель между асфальтом и частью стены тупика.
Бульдозер неотвратимо приближался, и я - высохший до объема ребенка - смог пролезть в эту щель без затруднений.
Но оказавшийся вместе со мной в тупике толстый господин (о котором я думал именно словом “господин”) пролезть не смог и теперь должен быть раздавлен.
Я продолжаю идти по дороге, не осознавая, где я, что вокруг меня и куда меня несет. Подозревая, что жить мне осталось совсем немного, крошечку, я пытаюсь вспомнить, что нужно успеть непременно сделать.
По-прежнему я не пытаюсь обратиться к Высшей силе, осознавая, что там все решено окончательно и отмене не подлежит. Поэтому нужно каким-то образом сообщить Алеше главную тайну жизни, которую я узнал за сорок лет.
Может, передать А. Б. записку, чтобы он вручил ее Алеше в день совершеннолетия (“Сообщаю тебе главную тайну жизни, которую узнал за сорок лет. Бог есть. Ищи его”)? Но А. Б. может не дожить, поэтому лучше попросить передать записку Борису, а тот уже вручит Алеше в 18 лет. Другие могут забыть или того хуже - не захотеть. Но именно в этом состоит моя последняя воля. А что с Ольгой? Пусть распорядится книгами, всем как ей будет необходимо и переедет к родителям…
И кажется, в этот момент, услышав на мгновение свое больное тело во всем объеме и как бы изнутри, я почувствовал, как течение смертельной болезни по неизвестной причине резко ускорилось, и я ощутил какой-то распад или провал тканей где-то внутри живота. Все во мне напряглось, будто в отчаянном усилии сдержать напор разрушающих сил, и я понял, что это, это, это пришла моя последняя минута ж и зн и…
(Я проснулся в 2.30, как если бы не спал вовсе, а просто лежал, а потом встал с кровати. В комнате было душно, и я открыл в маленькой комнате окно, чтобы ночной воздух освежил скопившийся в комнате. Я отчетливо помнил, что сейчас произошло со мной, но продолжал делать то, зачем встал. На мгновение мелькнула сладостная мысль, что все это сон. Мелькнула и исчезла. Потому что на ее место заступила тяжелая поступь серьезных ощущений, говоривших, что совсем неважно, сон это или не сон, потому что нет никакой разницы между тем, что только что было, и тем, что есть сейчас. Нет границ, нет граней вообще. Есть только целое всего, что только есть на белом свете и любом… и то, что происходит где-то, происходит и здесь, и там, и в любом другом месте.
В большой комнате было по-прежнему душно. Из открытого окна в маленькой потекла струя чистого холодного воздуха.
Была половина третьего ночи. “Неужели где-то там включился конец моей жизни?”)
46. 8 ноября 1986
Я с Б. Б. Н. в церкви. Мы держим в руках зажженные свечи в подсвечниках и ходим, ходим, нигде не останавливаясь.
Это какая-то очень богатая, вся расписанная церковь. Мы то поднимаемся как бы на второй этаж, то опускаемся и везде проходим мимо певчих в расшитых золотом белых одеждах.
Проходим около лестницы, и я вижу, как спускается Л. А. Л., тоже со свечой.
Появляется полненькая невысокая женщина. Как мне представляется - из районной общественной организации, и начинает что-то искать или высматривать. Подходит к нам и просит показать тоненькую книгу, которая у меня в руках. Это Евангелие, но переплет от старой детской книги с исправленным годом издания - 79-й на 84-й. Женщина уходит, что-то торопливо записывая в свою тетрадь и будучи недовольной.
Мне кажется, она увидела Евангелие.
Но во мне - ощущение торжественности хоров и песнопений.
47. 19 ноября 1986
Я с Алешей стою на корме атомной подводной лодки. Она в надводном положении и идет полным ходом. Алеша хочет взять загустевшее масло в полиэтилене, но я вынимаю у него из руки и бросаю в сторону. Вижу, как за кормой сильно бурлит вода. Потом поворачиваюсь и смотрю вперед, туда, где немного штормит. Слева возникает недалекий берег. Мне почему-то думается о торпедной атаке с моря, и я смотрю туда, потом - на нос лодки и через некоторое время замечаю большое, с маленького кита, черное толстое тело атомной торпеды. Она стремительно идет на нас встречным курсом, и я успеваю только подумать, что вот-вот она врежется в нос нашей лодки… Но торпеда проносится чуть ли не в метре от корпуса в бешеном завихрении воды и исчезает за кормой…
Мы плывем на подводной лодке вверх по Кузнецкому мосту.
Он запружен водою, но люди впереди лодки и по тротуарам идут посуху. И, увидев лодку, сторонятся.
48. 14 декабря 1986
Я смотрю в зеркало и вижу, что у меня выросли клыки.
Я дотрагиваюсь до них пальцем и чувствую, что это просто опустившиеся вниз зубы. Они почему-то перестали держаться на своем месте и при моем надавливании снизу легко встают на свое место вверх, но, едва я отпускаю палец - вновь опускаются. Мне неприятно от того, что это, быть может, начало выпадения зубов Или чего-нибудь похуже.
49. 20 января 1990. 8.00-8.20
Неясно, какое время года, но тепло и сухо.
Я иду по переулку, где жил с рождения до 15 лет. Иду по своей стороне и очень близко от дома. На месте нашего дворика теперь проходит перпендикулярная переулку улочка. Из ярко освещенной солнцем глубины ее двое высоких мужчин зазывают двух женщин-карликов, проходящих мимо меня в светлых платьях. Затем за углом дома начинается парадное, которое я миную. Показывается окно нашей комнаты, но слева от окна вдруг открывается еще одна дверь (ее раньше не было), и я догадываюсь, что она ведет в комнату. Из отворенной двери выходит сестра и смотрит на меня. Мы встречаемся взглядами, и она возвращается в комнату. Я ступаю за ней и вижу, как сестра проходит в комнату и останавливается слева у стены. Там, в нескольких метрах от меня, за углом коридора справа, видимо, стоит отец, которому сестра говорит, будто отвечая на скуку их не очень однообразной жизни:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
