краю тропинки обнаружилась сусличья нора и я едва не вывихнула ногу. Стрельцов подхватил меня под локоть, помогая удержаться на ногах.
— Спасибо, — сказала я, но прозвучало это как «пошел к черту», и он тут же выпустил мою руку.
— Вы хотели продолжить обыск. — Я не стала оглядываться. — Пойдемте.
Он не ответил. Просто пошел следом и так и шагал до самого дома. Поднялся за мной в комнату Вареньки, проигнорировал ее обиженную физиономию.
— Начнем.
Я попыталась сделать прозрачной стену, но магия не слушалась. Еще бы она слушалась, когда руки дрожат от злости.
Кто он мне? Какое имеет право лезть в мои дела?
И почему мне не все равно? В прошлой своей жизни я научилась ставить на место любого решившего, что разведенная бездетная учительница кинется ему на шею просто потому, что до нее снизошел некто в штанах.
Так какого рожна я сейчас так бешусь?
— Позвольте, я сам, Глафира Андреевна, — сухо произнес Стрельцов. — Как вы верно заметили, я должен делать свою работу. Ваша задача — наблюдать и предупреждать злоупотребления.
Пришлось отступить.
— Какой же ты сегодня гадкий, Кир! — возмутилась графиня.
— Варвара…
— Я спросила у Марьи Алексеевны, что это за слово.
— И что же она сказала? — Стрельцов бросил на меня взгляд, от которого немедленно захотелось провалиться сквозь землю.
— Она посмеялась. Объяснила значение. Как по мне, это весьма остроумная замена грубости.
— Барышням не следует даже предполагать существование…
Опять двадцать пять!
— Еще Марья Алексеевна сказала, что за свою жизнь она слышала куда менее изящные формулировки, причем из дамских уст. Что Глаша забылась, потому что устала, и на ее месте сама Марья Алексеевна давно бы припомнила любимые выражения второго супруга. В конце концов, всякий образованный человек должен владеть всеми средствами языка, какие ему известны, и уметь употребить нужное слово в нужное время и в нужном месте.
— Что дозволено почтенной даме…
«Не дозволено быку», — чуть не брякнула я, но вовремя прикусила язык. Для разнообразия. И без того уже наговорила сегодня.
— … И что барышням полезно иногда слышать, как говорят в реальном мире, чтобы не падать в обморок от первого же грубого слова после замужества. И еще полезнее научиться мило улыбаться, что бы ни услышала, и хлопая глазами говорить: «Ах, да что вы, я совсем не понимаю этих ваших военных терминов» — тогда не случится такого конфуза, как со мной сегодня. Вот! — закончила графиня торжествующе.
Стрельцов застонал. Варенька демонстративно раскрыла календарь десятилетней давности и углубилась в чтение.
— Продолжим, Глафира Андреевна, — сказал исправник, так же демонстративно глядя на стену.
В комнате Вареньки, закономерно, ничего не нашлось. Точно так же молча и старательно делая вид, будто обоих интересуют лишь возможные тайники, мы обследовали спальню покойной тетушки, а теперь мою и тоже не обнаружили ничего интересного.
— Я принесу чай, — сказала я, заметив, как дрогнули пальцы исправника, когда он опускал руки, проверив последний участок комнаты.
— Не стоит тратить время. Быстрее закончим…
«Быстрее я от тебя отделаюсь», — мысленно договорила за него я. В груди снова заворочалось раздражение. К счастью, пока я считала до десяти и отмечала про себя пять предметов в поле зрения, в комнату зашла генеральша.
— Варенька сказала, что вам не помешал бы горячий сладкий чай с чабрецом, — произнесла она, ставя поднос на маленький столик у окна. — Судя по вашим физиономиям, она не ошиблась.
— Марья Алексеевна, — начал Стрельцов, — я должен завершить…
— Обыск может и подождать, Кирилл Аркадьевич, — перебила она спокойно. — А вот люди — не всегда. Особенно когда они устали, голодны и раздражены. В таком состоянии легко наговорить лишнего. Или, что еще хуже, — не сказать нужного.
Она разлила чай по чашкам, добавила мед.
— Знаете, что я заметила за свою долгую жизнь? — продолжила генеральша, протягивая чашку сначала мне, потом Стрельцову. — Умные люди порой бывают поразительно глупы в самых простых вещах. Они ищут сложные объяснения там, где все предельно ясно. И упускают очевидное, потому что боятся в него поверить.
Стрельцов застыл с чашкой в руках. Я сделала вид, что меня увлек вид из окна.
— Но это, конечно, не про вас, — добавила Марья Алексеевна с легкой улыбкой. — Вы оба слишком разумны для подобной ерунды. Правда ведь?
Она посмотрела на нас поочередно. Мы молчали, все так же старательно не глядя друг на друга.
— Вот и славно, — кивнула генеральша. — Тогда допивайте чай и заканчивайте с обыском. А потом все пойдем ужинать. День выдался долгий, а завтра будет не легче.
И, оставив поднос, направилась к двери.
Стрельцов бухнул в кружку пять ложек меда, выпил чай залпом, будто горькую настойку.
— Может быть, вы все же позволите вам помочь? — осторожно спросила я.
Он ответил не сразу.
— Это было бы очень любезно с вашей стороны.
Комната за комнатой, помещение за помещением, чашка за чашкой.
Ничего.
Мы перебрались на первый этаж и обследовали девичью, когда со двора донесся крик.
— Убью суку! Тебе кто разрешил из дома сбегать⁈
Я выглянула в окно. Во дворе, у самой калитки, мужчина в грязной рубахе ухватил Матрену за волосы и тащил куда-то за дом. Женщина молчала, только вцепилась в его запястье, пытаясь устоять на ногах.
За подол матери держалась Катя. Второй ручонкой она зажимала себе рот, будто затыкая крик. Она не плакала. Только пыталась съежиться, стать меньше и незаметнее.
— Еще ерепенишься, тварь!
Мужик замахнулся и ударил Матрену в живот. Та сложилась пополам, задыхаясь, и рухнула на колени.
— Ах ты… — Я метнулась к печи, подхватила полено и вернулась к окну.
Через двор бежал Герасим — неужели уже настолько поздно, что он вернулся из леса? В руках дворник держал топор.
— Герасим, стой! — завопила я не своим голосом. — Сядешь за этого как за человека!
Не будь за моей спиной Стрельцова, я бы промолчала, а потом помогла прикопать. Но здесь исправник.
Герасим остановился, переводя взгляд с мужика на меня. Точнее, на того, кто стоял у меня за плечом.
Мужик обернулся, увидел дворника — и побелел. Но тут же выпрямился.
— Не лезь, — прорычал он. — Я свою жену вправе учить и домой забрать.
Он поднял голову к окну, где
