Твои дядюшка с тетушкой дадут за нее не только деньги, но и земли. Где ей еще учиться хозяйству? И потом, я ни разу не видела, чтобы она здесь скучала или хандрила. Не то что в городе или у Северских.
— И вы, Марья Алексеевна!
— И я, граф, и я. Пригляжу я за твоей кузиной, если дела требуют тебя в городе. Но уезжать вместе с ней из гостей на ночь глядя — навлечь сплетни не только на Вареньку, но и на хозяйку дома.
Он долго молчал, глядя то на кузину, то на генеральшу. Я отступила на пару шагов вниз по лестнице, в тень, тихо радуясь, что никто не видит моего лица.
— Я должен уехать. Оставляю Варвару под вашу ответственность, Марья Алексеевна. Хотя и в вашем благоразумии я уже не уверен, — сказал он куда тише.
Генеральша хмыкнула.
— Ох уж это благоразумие. Мое проверено тремя мужьями и полудюжиной взрослых детей, которыми могла бы гордиться любая мать.
— Тем лучше. А я отправляюсь немедленно.
Он исчез в своей комнате.
— Глаша, я не хотела! — воскликнула Варенька. — Я не думала, что…
— Ты-то тут при чем, — устало вздохнула я. — Будь добра, напиши записку к Ивану Михайловичу с просьбой прийти завтра, как позволит ему время.
Я вспомнила сегодняшнее «одна нога здесь — другая там» и добавила:
— Напиши, что нужно освидетельствовать для суда одну женщину, поэтому бросать все дела и нестись к нам прямо с утра нет необходимости. Записку отдай Кузьке и прикажи завтра же как проснется отнести доктору. А я пока немного поработаю.
Я направилась в кабинет. Сосредоточившись на рассказе Матрены, я смогу не думать об исправнике. Разве что о том, как он поможет ей избавиться от мужа. Да и одной в кабинете можно не делать вид, будто мне все равно.
— Глаша, — заглянула в кабинет генеральша. — Там граф попрощаться хочет.
— Пусть катится, — проворчала я. — Видеть его не могу.
— Глаша. Ты — хозяйка дома. Веди себя как подобает. И позови прислугу в прихожую.
— Господи, прислугу-то еще зачем!
— Как зачем? — Генеральша посмотрела на меня так, будто я собиралась провожать графа в нижнем белье. — Неприлично уехать, не дав на чай людям.
Пропади оно все пропадом, я так хотела обойтись без никому не нужных прощаний.
«Баба с возу — кобыле легче», — в который раз напомнила я себе.
— Хорошо, Марья Алексеевна, спуститесь со мной к управляющему, чтобы он распорядился?
— Не те у меня уже годы по лестницам порхать, — усмехнулась она. — Сережа!
Я подпрыгнула. У меня самой в прошлой жизни был поставлен «учительский» голос, но, похоже, стоит взять несколько уроков у генеральши. Такой громовой клич был бы слышен на плацу посреди урагана. Застучали шаги по лестнице, и запыхавшийся Нелидов влетел в кабинет.
— Что…
— Сережа, служба графа требует немедленного отъезда.
Нелидов покосился в окно на стремительно сгущающиеся сумерки. Оказывается, делать морду кирпичом мой управляющий умел не хуже Стрельцова.
— Будь добр, объясни людям, как себя вести, — с невинной улыбкой продолжила Марья Алексеевна.
Нелидов коротко поклонился и исчез.
— Пойдем, — сказала Марья Алексеевна.
Мы вышли в гостиную. Стрельцов, прямой и сосредоточенный, стоял в центре комнаты. Я помедлила в дверях. Так хотелось развернуться и уйти! Не видеть его. Не чувствовать, как перехватывает дыхание при виде этой подтянутой широкоплечей фигуры. Проглотить, наконец, вставший в горле ком.
Я заставила себя приподнять подбородок. Хозяйка провожает гостя. Формальность. Только и всего.
Стрельцов склонился к моей руке.
— Глафира Андреевна, сердечно благодарю вас за время, проведенное в вашем доме. Эти дни навсегда останутся в моей памяти…
Вот в этом я точно не сомневаюсь. Топор в бабке — полбеды, это часть его работы. Насчет гранаты — не уверена. Но вряд ли в дома, где гостит сиятельный граф, часто лезут по ночам проходимцы или заглядывают медведи полакомиться медком.
— … как и ваше гостеприимство.
В этом я тоже не сомневаюсь. Вряд ли ему приходилось часто выслушивать тирады о правах женщин или ловить падающих ему в руки с лестницы погреба барышень. Впрочем, насчет последнего я не уверена — наверняка желающих упасть в его крепкие…
Твою ж!
Воображение, зараза, тут же подкинуло образ Стрельцова в одном полотенце, со стекающими по коже каплями воды. Я заставила себя протащить в грудь воздух.
— Благодарю вас, ваше сиятельство, — улыбнулась я. — Ваше пребывание было истинной честью для нашего дома. Я тоже вряд ли забуду эти дни. Спасибо вам за все…
За привезенного землемера. За Матрену. За попытку пожертвовать собой в омшанике. За то, что не арестовал меня, в конце концов.
— … и пусть господь хранит вас в пути.
Он снова поклонился. Я вопросительно посмотрела на Марью Алексеевну — должна ли я проводить гостя до двери, как сделала бы дома? Она едва заметно качнула головой.
Стрельцов, как был, налегке сбежал по лестнице. Неужели без вещей поехал? Я мысленно усмехнулась. Наверняка Гришин уже унес, или кто-то из моей челяди. Не пристало графу самому таскать свои чемоданы.
— Спасибо за труды, — донеслось снизу. — Благодарю за службу.
И в ответ — неразборчивое бормотание. Наконец — открылась дверь.
Короткий приказ:
— В Чернушки.
Стук копыт. Колеса не скрипели — надо будет поблагодарить Герасима за то, что позаботился об экипаже.
Стоп. В Чернушки?
Я горько усмехнулась. Пора мне понять, что я не центр вселенной. Исправник вовсе не сбегал от меня. Он торопился повязать Матрениного свекра, пока не долетели до деревни сплетни о том, как его сын пришел за своей женой и оказался в погребе.
Что ж, тем лучше.
С глаз долой — из сердца вон.
Жаль только, сердце об этом не знает.
Впрочем, сидеть и страдать мне было некогда. Стрельцов опять забрал мой единственный транспорт. С одной стороны, имел право, опять же, не заставлять ведь арестованного бежать рядом с лошадью. С другой — этого типа не грех и за лошадью проволочить, а мне теперь как хочешь, так и крутись.
Завтра нужно хоронить Савелия, и нужно либо с самого раннего утра нанимать в деревне телегу, либо договариваться с мужиками, чтобы тащили гроб на плечах до самого кладбища. Многовато чести для проходимца.
Я решила, что пошлю утром Митьку, как самого взрослого и относительно разумного,
