и попрошу договориться о телеге.
Нужно было распорядиться, чтобы завтра с утра девочки приготовили поминальный обед для отца Василия и тех, кто будет помогать мне с похоронами. Хорошо, что в этот раз гостей немного. Все же Савелий, хоть и дворянин, не был мне родственником. Значит, я могла не звать всех соседей и не думать, как не ударить лицом в грязь перед дворянами. Мужикам хватит куриной лапши, кутьи и блинов. Можно еще с вечера поставить кашу с медвежатиной, деревенские не так часто едят мясо, пусть порадуются.
Нужно было собрать, наконец, всех желающих учиться в классе — я превратила в него пустовавший флигель. Проверить, как сделаны церы у тех, кто получил инструкции раньше. Проинструктировать остальных, как изготовить дощечки для письма. Пока выдать всем перья и бумагу, чтобы хоть как-то поставить руки, и объяснить, что палочки и крючочки — это не «дребедень», а нужный этап подготовки. Вроде как девки сперва просто полотенца подрубают, а только потом уж берутся за рубахи да сарафаны, когда руки к игле привыкнут. Или как парней не сразу допускают избу ставить, сперва пусть дрова рубить научатся, деревья валить и сучья обрубать.
Урок давался неожиданно тяжело. Сложно было подбирать нужные слова, следить за всеми, поправлять и подбадривать. Вроде и класс небольшой — не сравнить с привычными мне. Но дома я строила на готовом фундаменте, а здесь приходится самой рыть котлован среди камней вековых суеверий. Доказывать пользу каждого крючочка людям, привыкшим, что грамота — это блажь, от которой можно и ума лишиться. Хорошо хоть с мелкой моторикой у всех было неплохо. Стеша привыкла шить и прясть, мальчики — плести лапти, резать ложки и игрушки малышам.
Самое противное — что я была сейчас далеко не в лучшей форме. Любой учитель знает, как тяжело вести занятия, когда у самой на душе раздрай. Все это вместе выматывало куда сильнее, чем целый класс двоечников.
Но как горели глаза у мальчишек, когда я начала собирать на доске крючки и палочки в буквы, а буквы — в слова. Самые простые и понятные. Пёс. Дым. Луг. Воз. Как старательно они перерисовывали их себе на церы! Это стоило и моего времени, и моей усталости.
После урока я вспомнила про недоделанный амулет из медвежьего когтя. Дарить его я уже не собиралась совершенно точно, но эта работа тоже требовала полной концентрации внимания. Возиться с расплавленным оловом все же лучше, чем ворочаться в постели, безуспешно пытаясь заснуть. А так можно пристроить чугунный половник среди печных углей, наблюдая, как оплывают в нем старые пуговицы, и одновременно чувствуя, как в огне плавятся и тают дурные мысли. Потом, подхватив половник тряпкой, вылить металл в форму.
— Глаша, а когда можно будет посмотреть? — шепнула Варенька.
— Завтра. Пусть остынет спокойно. Вечером достанем из формы, очистим и отполируем, сколько успеем.
— А потом? — полюбопытствовала она.
— Потом будем украшать.
Олово само по себе серое, скучное. Не то чтобы меня беспокоило, какое впечатление оно произведет на графа, которому я все равно не собиралась ничего дарить. Но если уж делать — так делать хорошо.
У Вареньки загорелись глаза.
— А как?
— Сперва протравим узор, а потом зачерним и снова отполируем.
— О! — Варенька захлопала в ладоши. — Я хочу сделать узор из дубовых листьев, а ты…
Я рассмеялась.
— Я художник от слова «худо», так что ограничусь какой-нибудь простой геометрией. Пойдем сделаем раствор для чернения.
Хотя что там делать, по большому счету: залить горсть гвоздей горячим уксусом да оставить, пока идет реакция, на день-другой. Для меди я сделала бы серную печень: поташ можно получить из золы, а серы предостаточно в сарае. Однако на олове такое покрытие сотрется уже при полировке.
Конечно же, Вареньку заинтересовало, что я делаю, и, конечно же, пришлось объяснять не только «что», но и «как» и «почему».
— Глаша, это колдовство какое-то. А ты будто ведьма… — Она осеклась. — В смысле, не старая и с носом крючком, а ведьма, которая все знает.
— Да какое там колдовство, — отмахнулась я. — Обычная химия.
— Научишь?
— Будешь отгонять назойливых кавалеров не кочергой, а химическими формулами? — хихикнула я.
— Кочергой — это неприлично и не подобает благородной барышне, — задрала она носик. — Формулами получится куда изящней. Глаша, научи, а?
— Ладно, давай попробуем, — сдалась я. — Но только, чур, не ныть, что сложно и непонятно.
Должна же я научить этого ребенка не только непотребно ругаться.
19
— Глаша, ты спишь?
— Ну что опять? — простонала я.
Хоть одно утро в этом доме начнется без сюрпризов? Или графиня просто заскучала?
— Там к тебе люди с челобитной. Марья Алексеевна велела им ждать, а мне — тебя не будить, но…
Она смутилась, не договорив.
— Но тебе жутко любопытно, что такое происходит, и ты решила проверить, вдруг я не сплю, — подколола ее я.
— Ну да… Сегодня же похороны еще, и в церковь…
— В церковь — в другой раз. На телеге мы с тобой отобьем все, что можно, и все, что нельзя.
— Как, ты не знаешь? Ах да… — Варенька явно обрадовалась, что первая сообщит мне новость. — Словом, еще затемно приехал в твоей повозке парень. Назвался сыном станционного смотрителя. Сказал, что Кир у него взял казенных лошадей и заплатил, чтобы парень вернул тебе твою лошадку как можно раньше. Так что мы теперь можем ездить и по делам, и в церковь.
— Отлично, — сказала я, хотя на самом деле не слишком обрадовалась.
Стрельцов позаботился вернуть мне мое имущество как можно скорее, но мне в этом чудилась не забота, а желание разделаться со всеми долгами. Не удивлюсь, если и за Варенькой не сам приедет, а пришлет…
Я тряхнула головой. Хватит! Я не школьница — сохнуть по мужчине, который мне ничего не должен и которому я ничего не обещала.
— Глаша… — В голосе Вареньки появились заискивающие нотки. — А может, съездим в Большие Комары?
— Зачем?
— Ну… раз уж ты собралась открыть школу для крестьянских детей…
Вообще-то прямо «школу» я открывать не собиралась. Но, с другой стороны, как еще назвать то безобразие, которое я затеяла?
— … на этих церах долго не попишешь, а бумага дорога, как я слышала. Надо бы
