забарабанил по нему. Горшене удары Ула не причиняли беспокойства. Пуговицы смотрели слепо и пусто.
– Горшеня идет показывать, где Митяй нырял… Митяй говорил «нельзя». Горшеня понимает. Он покажет и тоже скажет «нельзя»! – произнес он, бессмысленно таращась поверх головы Ула.
Глупая глиняшка! Так вот на чем сторговался с ним эльб! Нельзя? Прекрасно! Покажи, где слабая точка мира, и предупреди, что тут нельзя!
Ул продолжал барабанить по котлу. Потеряв терпение, Горшеня махнул рукой. Ул отлетел, не сразу поняв, отчего вдруг закувыркался мир. Горшеня уже опять двигался, одним внешне неуклюжим ломким шагом преодолевая расстояние, которое Ул не покрыл бы и за два прыжка. Но Ул все же догнал его, опять забежал вперед и преградил ему дорогу:
– Отпусти Яру!
Горшеня опять отмахнулся – не столько от Ула как от Ула, сколько просто убрал с пути препятствие. Ул опять отлетел, но, уже готовый к этому, сразу вскочил и опять преградил гиганту путь:
– Не можешь отпустить? Тогда проглоти меня!
Снова толчок. Опять мир кувыркается, опять деревья растут корнями к небу, то есть к земле, которая стала небом.
– Ты глотаешь тех, кого любишь! Вспомни! Ты меня любишь! – отчаянно крикнул Ул.
Горшеня опять толкнул Ула, но почему-то уже не сильно. Может, его отвлекала золотая пчела, метавшаяся у него перед носом? Ул схватил Горшеню за руку-оглоблю:
– Глотай! Ты меня любишь! Вспомни!
– Ты кто?
– Я мой брат! Помнишь, сколько раз ты меня глотал? Ну же, голова глиняная, пузо голодное! Открывай рот!
В пуговицах Горшени что-то зажглось. Пуговицы чуть прокрутились, неуловимо изменив выражение.
– Не задерживай меня! Горшеня должен идти, чтобы показать «нельзя»! – произнес гигант несчастным голосом.
– Верни Яру! – крикнул Ул, спеша воспользоваться этим временным просветлением.
– Не могу! Он не велит… Пусти!
– Кто «он»?
Молчание. Пуговицы опять становятся бессмысленными. Горшеня, как видно, и сам не знает.
– Он хозяин.
– Тогда глотай меня! – спешит Ул. – Ну! Ну! Глотай!
Громадные руки схватили Ула за плечи. Мир взметнулся, перевернулся с ног на голову, и Ул свалился прямо на крышу улья. В следующий миг он уже обнимал Яру.
– Я думала, больше никогда тебя не увижу! Он тебя все время кувыркал! Ты жив? – всхлипывая, спрашивала она. Он чувствовал, как ее ладони сжимают ему щеки и уши, а потом что-то коснулось его лба, бровей, носа.
– Что ты делаешь? – удивился Ул.
– Трусь о тебя носом!
– А-а… Понятно! Только давай отложим: надо отсюда выбираться!
– Не получится! Не успеем! – отозвалась Яра грустно.
– Почему?
– Живот!.. Сейчас снова начнется! – Яра положила ладонь Ула на свой живот, и он ощутил нетерпеливое сокращение рвущейся из заточения жизни.
– Горшеня! Отпусти нас! – крикнул Ул.
Молчание. Горшеня уже снова шагал куда-то. Брюхо его покачивалось. Изредка раздавался звон. Это Горшеня задевал котлом о деревья. Ул не собирался сдаваться. Слишком много побед он одержал над Горшеней в прошлом, когда по три-четыре раза за день на спор оказывался в его брюхе и выбирался из него.
– Одурачим как-нибудь! Эй, Горшеня, в тебе каша подгорает! Срочно выплевывай нас, а то не отмоешь!
Прежде гигант задумался бы, поскольку любую информацию воспринимал всерьез, – сейчас же даже с шага не сбился. Ул не знал, что делать. Он надеялся, что Горшеня будет спорить. Он легко ввязывался в споры, а уж переспорить его Ул всегда умел. Вот и теперь Ул стал что-то говорить наудачу, но Горшеня не отзывался. Яра пальцем коснулась губ Ула, умоляя его помолчать, и показала куда-то вперед. Ул различил две крошечные красные точки. Казалось, на них смотрит кто-то, исполненный терпеливой злобы.
– Что это? – шепнул Ул.
– Эльб-карлик. Он захватил Горшеню. Разве ты не чувствуешь, что Горшеня стал другим? – прошептала она.
– Как ты в нем оказалась?
– Не послушалась тебя, вышла из дома. Одна ведьма натравила на меня берсерков. Меня спас Горшеня. В него выстрелили личинкой эльба. И этот карлик заставляет Горшеню показывать, где Митяй совершил обратный нырок с закладкой!
– А чтоб его, этого эльба! Вот бы прикончить его чем-нибудь – да закладки никакой с собой нет! – пробормотал Ул, глядя в красные глазки с таким же гневом, с каким и те были устремлены на него.
Временами лучик света, пробивавшийся в Горшеню снаружи, исчезал. Происходило это на краткие мгновения, причем даже тогда, когда Горшеня шел не по лесу, а по открытому месту. Словно кто-то снаружи бесшумно подкрадывался и пытался заглянуть.
– Денис, наверное! И этому неймется! – с досадой прошептал Ул.
– Денис здесь? – быстро переспросила Яра. – Точно здесь?
– Угу. И как ему не надоест! Для него же это все месяцами тянется! – ответил Ул.
Яра заспешила. Живот дал ей краткую передышку.
– У тебя есть ручка и бумага?
– Зачем тебе? – Ул похлопал себя по карманам. – Ручки нет… карандаш есть… и блокнот…
Яра выхватила у него карандаш. Она писала на коленях, скорчившись на крыше улья. Света пробивалось так мало, что она видела только очертания блокнота. Хорошо, что карандаш, если не сломан, пишет всегда и во всех положениях.
«Денис, это я, Яра!
Я сказала бы тебе это вслух, но для тебя моя речь заняла бы недели, поэтому попытаюсь написать. Надеюсь, я смогу просунуть эту бумажку в дыру в котле и ты ее заметишь.
Я пытаюсь поставить себя на твое место. Тобой владеет отчаяние. Кажется, что ничего изменить уже нельзя, что, взяв тогда закладку, ты всего лишился, а это несправедливо. Тебе вроде бы дали право выбора: оставить закладку себе или не оставлять, а потом наказали тебя за ошибку всем дальнейшим. Теперь тебе кажется, что мир с самого рождения был несправедлив и навалил на тебя куда больше испытаний, чем ты заслуживал.
Мне трудно тебя разубедить. Я и не пытаюсь. Я действительно виновата, что не сумела помешать тебе слиться с закладкой. Было бы в сто раз лучше, если бы твоим первым проводником стали Ул или Родион. Я много раз проигрывала в памяти те минуты. Думаю, варианты отнять ее у тебя все же существовали. Много разных вариантов, и я ими не воспользовалась!
ПРОСТИ МЕНЯ, ЕСЛИ СМОЖЕШЬ!
Кажется, я пишу строчки одна на другой. Переверну страницу. Тут очень темно.
Тебе кажется, что, сорвавшись тогда, ты все потерял и ничего изменить нельзя. А раз так, то плевать, пусть всем будет плохо. Какая теперь разница, раз все потеряно!
ЭТО НЕ ТАК! Никогда не поздно ничего изменить в лучшую сторону! Даже в последний момент!
Первошныры верили, что хорошие люди – не только шныры, а вообще все – попадают за Вторую гряду. Для этого нужно просто отдать себя двушке всем сердцем, и все! Все зависит лишь
