«Активистское» крыло партии считало допустимым военные действия против большевиков. Вместе с тем значительная часть бундовцев высказалась за переговоры с коммунистами. 8-й съезд Бунда (дек. 1917 г.) принял установку на парламентский, демократический путь борьбы с большевиками, полагая, что Учредительное собрание отстранит их от власти. После разгона Учредительного собрания, подписания Брестского мира (март 1918 г), Бунд сделал ставку на свержение Советской власти (в мае 1918 в партии возобладала более умеренная линия — «борьба с большевизмом в Советах и путем Советов»). К концу 1918 г. в Бунде определились три течения: левое — сторонники участия в работе Советов для борьбы за созыв Учредительного собрания; правое — сторонники активной борьбы с большевиками и непризнания власти Советов; и центристское — сторонники «парламентской оппозиции» в Советах.
Гражданская война и еврейские погромы привели к крушению надежд лидеров Бунда на буржуазно-реформистский путь развития России. В марте 1919 г. Бунд провозгласил признание Советской власти, оговорив, однако, что бундовцы «не берут целиком ответственности за ее политику, остаются на платформе тактической оппозиции». Большевики не препятствовали стремлению бундовцев сохранить некоторую самостоятельность организации. В Белоруссии левым бундовцам был предоставлен статус автономной организации и создана Еврейская коммунистическая партия. На Украине левые бундовцы объединились в Коммунистический Бунд. Раскол Бунда завершился в апреле 1920 г., когда было принято решение о выходе Бунда из меньшевистской партии, признании программы РКП(б) и присоединении к Коминтерну. Отвергая нажим большевиков, бундовцы пытались сохранить свою организационную автономию. Но в конечном итоге Бунд вынужден был заявить о присоединении к РКП(б) на условиях, предложенных Коминтерном. Не признавшие этого решения правые бундовцы объединились в Социал-демократический Бунд и разделили общую судьбу меньшевиков. Часть их руководителей эмигрировала, создав за границей «представительство ЦК Бунда» В 20-е-30-е гг. многие члены и руководители бывшего Бунда были репрессированы. В марте 1921 г. на территории России Бунд самоликвидировался, часть членов его была принята в РКП(б).
Краткий обзор расстановки основных политических сил в России в период между двумя российскими революциями, конечно, дает лишь самое общее представление о главных партиях того времени, их программных целях и политической стратегии и тактике. Но мне кажется, что даже такое беглое знакомство важно для правильной оценки процесса формирования взглядов Сталина в этот период, для понимания его позиции по конкретным вопросам того времени. В особенности это касается критики Сталиным позиции Бунда по национальному вопросу, которая подробно проанализирована в ряде его работ предреволюционного периода.
2. Участвовал ли Сталин в экспроприациях?
Вопрос об участии Сталина в так называемых экспроприациях (как тогда говорили, в «эксах»), несомненно, представляет бесспорный интерес. И суть дела не только в самой исторической достоверности или недостоверности такого рода участия, но и в том, как подобное участие вписывалось в систему его политических воззрений. Иными словами, отвечало ли участие в организации актов экспроприации основополагающим ценностям политической философии, которую он исповедовал? Ответ на этот вопрос в косвенной форме может пролить дополнительный свет на характер его позднейших действий уже в качестве главного руководителя Советского государства.
Но прежде чем перейти к рассмотрению данного вопроса, необходимо в интересах истины провести необходимое разграничение его политических и моральных аспектов. Для Сталина как приверженца марксистского мировоззрения на первом плане, безусловно, стояли мотивы политического порядка. В переводе на язык политической стратегии и тактики речь шла о том, способствовали ли такого рода экспроприации достижению основных революционных целей рабочего класса и (что также существенно важно) насколько такие действия помогали развертыванию борьбы против царского самодержавия? Морально-этические соображения, видимо, также играли свою роль, но они подчинялись соображениям политического и стратегического порядка.
Однако было бы недопустимым упрощением сводить все к умозрительному и чисто абстрактному сопоставлению, а тем более противопоставлению, политических и морально-этических мотиваций, лежавших в основе так называемых эксов. Ведь от чисто уголовных актов грабежа чужой собственности эксы отличались прежде всего тем, что они не преследовали каких-то корыстных или личных целей обогащения. К тому же, саму государственную и крупную частную собственность (а именно она была прежде всего объектом действий по экспроприации) те, кто прибегал к эксам, рассматривали как незаконную, нажитую посредством самой жестокой эксплуатации трудящихся. Поэтому обращение части этой экспроприированной собственности на непосредственные нужды революционной борьбы не могло, по мнению участников эксов, рассматриваться как сугубо аморальное деяние, несовместимое с революционными принципами. В таком подходе как бы уже содержалось моральное оправдание актов экспроприации.
Имея уже некоторое представление о политической философии, исповедовавшейся Сталиным, можно со значительной долей уверенности утверждать, что каких-то моральных угрызений в отношении эксов он не испытывал и априори не мог испытывать. Более того, в силу многих черт своего характера и особенностей политического мышления он, видимо, рассматривал такого рода действия в качестве оправданных и допустимых. Поэтому наивно было бы полагать, что его всерьез могли беспокоить абстрактные этические соображения на этот счет. И, уверен, не в силу того, что ему якобы было присуще полное пренебрежение к системе морально-этических ценностей вообще, а по причине того, что сама эта система морально-этических ценностей базировалась не на абстрактно-отвлеченных понятиях, а на интересах классовой борьбы. Выражая интересы подавляющего большинства трудящегося населения, такая система с неизбежностью входила в противоречие со многими общепринятыми в обществе принципами, отражавшими в первую очередь интересы господствующих классов.
Другой существенно важный вопрос касается того, как и в какой мере такая системы морально-этических воззрений революционных кругов вписывалась в систему общепринятых морально-этических принципов, выработанных человечеством и закрепленных в религии, общественной морали и этике, в народных традициях, да и в обыденной жизни вообще. Но этот вопрос требует специального исследования, выходящего за рамки нашего непосредственного предмета разговора. В той или иной форме и в той или иной степени его мы будем касаться на протяжении рассмотрения всей политической биографии Сталина. Сейчас же ограничимся тем, что было сказано выше.
К этому можно добавить, что в западной историографии, посвященной фигуре Сталина, вопрос о его причастности к экспроприациям вот уже много десятилетий занимает довольно видное место. Достаточно сказать, что Исаак Дон Левин — один из первых западных авторов объемистой биографии Сталина, вышедшей еще в 1931 г., один из разделов своей книги так и озаглавил «Бандит или революционер?»[324] Сама работа Левина не блещет ни глубиной, ни широтой постановки проблем, ни документальной базой. Его выводы и характеристики поверхностны, хотя и подаются с претензией на глубину. Исторические параллели, которыми изобилует книга, зачастую искусственны и малоубедительны. Но тем не менее, эта работа, как одна из первых достаточно солидных западных биографий Сталина, заслуживает внимания. Автор затрагивает в ней и рассматриваемую нами проблему. Однако ничего нового, как с точки зрения аргументации, так и с точки зрения анализа, в книге, по существу, нет.
Но возвратимся к предмету нашего исследования.
Думается, что для Сталина в вопросе об экспроприациях гораздо большее значение имели соображения политического порядка. А порой и чисто прагматического плана, т. е. как использовались добытые средства для осуществления финансирования подпольной деятельности партии, издания газет, закупок оружия и т. п. Здесь можно сослаться на самого Сталина, который в одной из своих статей писал: «Да, справедливо ругали нас, когда говорили: деньги берете, а оружия не видно.»[325]
Что же касается соображений политического плана, то возникавшие здесь коллизии разрешались отнюдь не легко и просто. Основное противоречие заключалось в том, что марксизм как политическая философия отвергал индивидуальный террор в качестве орудия классовой борьбы не только по причине того, что он в сущности не мог обеспечить достижение целей рабочего движения. С точки зрения революционной стратегии террор скорее играл на руку господствующим классам, нежели наносил им сколько-нибудь серьезный урон. Он отвлекал массы трудящихся от участия в широком революционном движении и сеял иллюзии, будто кардинальные социально-экономические и политические проблемы могут быть разрешены столь простым способом. Не в меньшей степени такой подход относился и к актам экспроприации, которые с марксистской точки зрения также не могли рассматриваться в качестве дозволенного инструмента политической борьбы. Более того, они скорее способствовали дискредитации революционного движения, как бы ставя на одну доску простые уголовные грабежи и акты экспроприации в интересах материального обеспечения различных форм революционной деятельности.
