Но возвратимся к предмету нашего исследования.
Думается, что для Сталина в вопросе об экспроприациях гораздо большее значение имели соображения политического порядка. А порой и чисто прагматического плана, т. е. как использовались добытые средства для осуществления финансирования подпольной деятельности партии, издания газет, закупок оружия и т. п. Здесь можно сослаться на самого Сталина, который в одной из своих статей писал: «Да, справедливо ругали нас, когда говорили: деньги берете, а оружия не видно.»[325]
Что же касается соображений политического плана, то возникавшие здесь коллизии разрешались отнюдь не легко и просто. Основное противоречие заключалось в том, что марксизм как политическая философия отвергал индивидуальный террор в качестве орудия классовой борьбы не только по причине того, что он в сущности не мог обеспечить достижение целей рабочего движения. С точки зрения революционной стратегии террор скорее играл на руку господствующим классам, нежели наносил им сколько-нибудь серьезный урон. Он отвлекал массы трудящихся от участия в широком революционном движении и сеял иллюзии, будто кардинальные социально-экономические и политические проблемы могут быть разрешены столь простым способом. Не в меньшей степени такой подход относился и к актам экспроприации, которые с марксистской точки зрения также не могли рассматриваться в качестве дозволенного инструмента политической борьбы. Более того, они скорее способствовали дискредитации революционного движения, как бы ставя на одну доску простые уголовные грабежи и акты экспроприации в интересах материального обеспечения различных форм революционной деятельности.
Суть дела состояла не только, а, возможно, и не столько в неэффективности таких методов для достижения целей рабочего движения, но прежде всего в неадекватности этих методов благородным целям самого движения. Кроме того, путь террора, всякого рода экспроприаций и других действий аналогичного рода подрывал авторитет революционных организаций в глазах общественного мнения страны, вредил делу достижения фундаментальных целей рабочего движения. Негативные побочные последствия, сопряженные с осуществлением экспроприаций, значительно перевешивали тот положительный результат, на который могли рассчитывать организаторы действий такого характера. Мне представляется, что именно эти два соображения политического свойства и предопределяли принципиальную позицию Сталина в вопросах осуществления «эксов» в рассматриваемый период. Присущие ему твердость и приверженность к активным и решительным действиям, несомненно, говорили за то, что к актам экспроприации он внутренне не мог относиться отрицательно. Но свойственные же ему прагматизм и способность к тщательному взвешиванию плюсов и минусов всякого политического действия не могли не породить в нем сдержанного отношения к эксам. Уже на этом этапе своей политической деятельности Сталин на практике осваивал сложную и трудную диалектику взаимосвязи и соподчинения главных и промежуточных задач любой акции. Если формулировать мысль несколько упрощенно, то можно, пожалуй, выразить ее так: как радикально настроенный революционер, как человек, склонный к решительным, а не половинчатым мерам, Сталин в принципиальном плане едва ли был противником экспроприаций, но как политик, как приверженец марксистского мировоззрения, он не видел в них серьезного средства для развертывания революционной борьбы. Прямым подтверждением тому может служить следующее его высказывание, относящееся примерно к этому же периоду: «Нам не пристало пугать буржуазию отдельными набегами из-за угла — предоставим заниматься такими «делами» известным налётчикам. Мы должны открыто выступать против буржуазии, мы должны всё время, до окончательной победы, держать ее под страхом! А для этого требуется не экономический террор, а крепкая массовая организация, могущая повести рабочих на борьбу.»[326]
Поэтому действительно объективная и взвешенная оценка его позиции по данному вопросу должна базироваться на учете указанных двух моментов, на необходимом разграничении чисто прагматического и общего политического подхода. Конечно, в таком разграничении присутствует определенная двойственность, но она как раз и отражает сложность и двойственность тогдашней действительности.
Следует, очевидно, затронуть хотя бы в самом общем виде вопрос о том, каково было общее отношение политических партий, и прежде всего социал-демократов, к так называемым партизанским выступлениям и экспроприациям в особенности. Более или менее объективной оценка такого отношения может быть дана не с позиций сегодняшнего дня, а с учетом реальной социально-политической ситуации, существовавшей тогда в России. Партии левого толка подходили к этому вопросу не с позиций абстрактной морали, главным критерием для них служило то, насколько такие действия соответствуют интересам развертывания революционного движения масс и способствуют ли они самому процессу вовлечения широких слоев населения в революционную борьбу с самодержавием В этом смысле их позицию можно определить как сугубо прагматическую, продиктованную соображениями политической и стратегической целесообразности. Ленину приписывают почти крылатую фразу: «Мы должны заставить царя платить за своих революционеров.»[327] Фраза, конечно, довольно циничная, но в ней содержится и доля истины, вполне адекватно отражающая настроения, господствовавшие тогда в революционных кругах. Причем надо заметить, что в различные периоды развертывания революционного процесса, на различных его этапах отношение к актам революционного террора и экспроприациям было неодинаковым. В разгар бурного роста революционных выступлений это отношение было скорее позитивным, нежели негативным, поскольку такие действия как бы стимулировали революционную энергию масс, придавали ей большую активность, решительность и наступательный дух[328]. Такая общая оценка приложима не только к позиции большевиков, но и с известными оговорками и меньшевиков, не говоря уже об эсерах. По мере того как революция шла на убыль, изменялось и принципиальное отношение различных партий, прежде всего социал-демократов, к экспроприациям.
Это нашло свое отражение в соответствующих резолюциях Стокгольмского и Лондонского съездов РСДРП. Так, в резолюции Стокгольмского съезда говорилось, что необходимо:
«а) бороться против выступлений отдельных лиц или групп с целью захвата денег под именем или с девизом социал-демократической партии;
б) избегать нарушений личной безопасности или частной собственности мирных граждан, за исключением тех случаев, когда это является непроизвольным результатом борьбы с правительством или, как, например, при постройке баррикад, вызывается потребностями непосредственной борьбы. Съезд отвергает экспроприацию денежных капиталов в частых банках и все формы принудительных взносов для целей революции…
г) капиталы Государственного банка, казначейства и других правительственных учреждений не захватывать, кроме как в случае образования органов революционной власти в данной местности и по их указанию; при этом конфискация народных денег, собранных в казенных учреждениях, должна происходить гласно и при полной отчетности.»[329]
На следующем, Лондонском съезде, позиция РСДРП по этому вопросу была еще более ужесточена. В резолюции по этому вопросу отмечалось:
«1) партийные организации должны вести энергичную борьбу против партизанских выступлений и экспроприаций, разъясняя рабочим массам всю несостоятельность этих средств в борьбе за политические и экономические интересы рабочего класса и весь их вред для дела революции;
2) какое бы то ни было участие в партизанских выступлениях и экспроприациях или содействие им воспрещается членам партии.»[330]
Довольно любопытна интерпретация, которую дал Сталин этой резолюции в своей статье, написанной вскоре после завершения съезда. В ней отчетливо выражено его подлинное отношение к данной резолюции, дающее все основания считать, что он рассматривал занятую съездом позицию как сугубо формальную и чисто компромиссную. «Из меньшевистских резолюций, — писал он, — прошла только резолюция о партизанских выступлениях, и то совершенно случайно: большевики на этот раз не приняли боя, вернее не захотели довести его до конца, просто из желания «дать хоть раз порадоваться тов. меньшевикам»[331]…
Негативное отношение Сталина к резолюции, резко и категорически осуждавшей практику экспроприаций, вполне вписываются в его общеполитическую и, можно сказать, мировоззренческую философию. Это со всей очевидностью следует как из его слов, так и из его принципиальных подходов к таким явлениям тогдашней действительности, какими были экспроприации. Справедливости ради надо заметить, что обоснование позиции, занятой большевиками по данному вопросу, данное Сталиным, не соответствовало действительности. Об этом писали многие его биографы. Суть проблемы заключалась не в том, что большевики якобы не хотели давать бой меньшевикам, а в том, что практика экспроприаций уже исчерпала себя, стала приносить больше вреда, чем пользы, наносила ущерб авторитету партии в общественном мнении, в том числе и среди рабочих. В рядах самих большевиков уже сформировалась серьезная оппозиция в отношении экспроприаций, и Ленин, который до этого в целом благожелательно относился к подобным акциям, пришел к выводу, что от прежней позиции необходимо отказаться.
