Негативное отношение Сталина к резолюции, резко и категорически осуждавшей практику экспроприаций, вполне вписываются в его общеполитическую и, можно сказать, мировоззренческую философию. Это со всей очевидностью следует как из его слов, так и из его принципиальных подходов к таким явлениям тогдашней действительности, какими были экспроприации. Справедливости ради надо заметить, что обоснование позиции, занятой большевиками по данному вопросу, данное Сталиным, не соответствовало действительности. Об этом писали многие его биографы. Суть проблемы заключалась не в том, что большевики якобы не хотели давать бой меньшевикам, а в том, что практика экспроприаций уже исчерпала себя, стала приносить больше вреда, чем пользы, наносила ущерб авторитету партии в общественном мнении, в том числе и среди рабочих. В рядах самих большевиков уже сформировалась серьезная оппозиция в отношении экспроприаций, и Ленин, который до этого в целом благожелательно относился к подобным акциям, пришел к выводу, что от прежней позиции необходимо отказаться.
Сталин, видимо, полагал, что столь резкая перемена позиции не служит интересам революционного дела и может обескураживающе подействовать на тех, кто принимал участие в экспроприациях или готовил новые такие акции. А что такие акции готовились, он наверняка знал. Поэтому он и выбрал столь обтекаемую форму в оценке принятой съездом резолюции. Он не хотел связывать руки ни себе, ни тем, кто участвовал непосредственно в актах экспроприации. Как пишет Б. Вольф в своей книге о роли Ленина, Троцкого и Сталина в истории российской революции (и на, мой взгляд, достаточно обоснованно), Коба «хотел внушить своим решительным сторонникам — Цинцадзе[332], Камо и членам их группы — пренебрежение к резолюции съезда, подавая это решение как принятое «совершенно случайно» и в силу смехотворной причины — «дать хоть раз порадоваться тов. меньшевикам»»[333].
Теперь коснемся вопроса о личном участии Сталина в акциях такого характера. Надо сказать, что находящиеся в распоряжении историков документы и факты не позволяют сделать достаточно объективных и вполне обоснованных выводов относительно личного участия Сталина в акциях по экспроприации. В не меньшей степени это приложимо и к выводу о том, что он был непричастен к таким акциям. На этот счет имеются лишь косвенные свидетельства и предположения. Поэтому мне кажется, что изложенный выше гипотетический вариант отношения Сталина к актам экспроприации может быть полезен при рассмотрении данного вопроса.
Нет оснований придавать вопросу об участии Сталина в экспроприациях какого-то исключительного, чрезмерно преувеличенного значения. В конечном счете имели ли место такие факты или нет — лишь эпизод во всей его насыщенной политической биографии. Ответ на этот вопрос — как положительный, так и отрицательный, — не вносит каких-либо принципиальных коррективов в общую картину его политической жизни. Но все-таки он существенен с точки зрения понимания его психологии, отношения к методам политической борьбы, оценке того, ставил ли он строго определенные морально-этические границы допустимости тех или иных действий в достижении определенных целей. Иными словами, значение этого отдельного эпизода в политической карьере Сталина для нас обретает определенное значение, если его рассматривать в плоскости генезиса сталинизма как системы политических воззрений, как совокупности методов достижения поставленных целей. Именно под таким углом зрения, в таком контексте данный эпизод обретает свое подлинное звучание и заслуживает того внимания, которое ему уделяют исследователи жизни Сталина.
Начнем с того, как сам Сталин ответил на поставленный в косвенной форме вопрос о его участии в такого рода актах. Упоминавшийся уже Э. Людвиг в своей книге о Сталине, которая в немалой степени основывалась на его беседе с ним, пишет по этому поводу следующее:
«Поскольку вся эта история замалчивалась в официальной биографии Сталина, хотя и было достаточно определенно установлено, что он имел прямое отношение к ограблению, я спросил его об этом, ожидая, что он многословно будет отрицать данный факт, но что я способен уловить истину, следя за выражением его лица. «В Европе, — сказал я ему, — вас изображают как кровавого царя или как грузинского бандита»
Сталин начал тихо смеяться, несколько раз моргнул и встал, впервые за все наше трехчасовое интервью. Он прохаживался своей неторопливой походкой и взял написанную на русском языке свою биографию, но, конечно, в ней ничего не было по вопросу, который я поставил.
«Здесь вы найдете всю необходимую информацию,» — сказал он».
Людвиг далее пишет: «Вопрос об ограблении банка был единственным, на который он не ответил… Его манера уклоняться от ответа по-новому высветила мне его характер. Он мог бы отрицать это; мог бы признать это; он мог бы изобразить все это дело как легенду. Но вместо этого он действовал как настоящий азиат…»[334]
В данном случае речь шла о знаменитом акте экспроприации, совершенном 13 июня 1907 года на Эриванской площади в Тифлисе. Его осуществила группа боевиков во главе с легендарным большевиком Камо, уроженцем Гори, тесно связанным с Кобой еще с юношеских лет. Обстоятельства этого ограбления достаточно детально описаны в соответствующей исторической литературе. Приведу лишь некоторые наиболее существенные моменты. Вот что значится в первом официальном протоколе по поводу этого происшествия:
«ПРОТОКОЛ
1907 года, июня 13 дня, гор. Тифлис.
Я, околоточный надзиратель 4-гоучастка Светлаков, составил настоящий акт в следующем: сего числа, в 11 часов злоумышленники, пользуясь общей паникой публики и невозможностью дать сопротивление конвоя и среди поднявшегося от взрывов дыма и удушливых газов, схватили мешки с деньгами, которых, по заявлению кассира Курдюмова, было 250 тысяч рублей, открыли в разных концах площади револьверную стрельбу и вместе с деньгами скрылись. От взрывов снарядов выбиты все стекла домов и магазинов по всей Эриванской площади.
Из дальнейшего производства дознания и опроса установить личность злоумышленников и по какому направлению побежали злоумышленники с похищенными деньгами ввиду полного отсутствия показаний не удалось. Найденные на площади доска от фаэтона, железные части разорвавшихся снарядов при сем препровождаются».[335]
Прокурор Тифлисской судебной палаты докладывал министру юстиции: «Никто из очевидцев не в состоянии был точно определить число нападавших лиц, место, откуда были брошены бомбы, и направление, по которому скрылись злоумышленники… Из находившихся на площади воинских и полицейских чинов только один солдат произвел выстрел, тогда как остальные не успели даже рассмотреть злоумышленников. Момент похищения денег также остался незамеченным».
Жандармский подполковник Бабушкин — директору департамента полиции:
«Нет данных считать преступление делом политических партий».[336]
В дальнейшем, по ходу расследования обстоятельств дела, выдвигались различные предположения относительно действительных организаторов и исполнителей этого дерзкого и хорошо организованного нападения, в результате которого были 13 человек (главным образом из состава конвоя) убиты и около 50 человек ранены, в основном легко. В полиции на первых порах даже полагали возможным, что налет в Тифлисе был организован самими чиновниками, а не революционной партией. В числе партий и групп, организовавших это ограбление, фигурировали анархисты, армянские националисты, эсеры и т. д. Но в конечном счете следствие все же установило, что этот акт был совершен большевиками.
Об этом эпизоде (а он вызвал исключительно широкий резонанс в России и за границей, не говоря уже о среде самих большевиков) писала и Н.К. Крупская в своих воспоминаниях. Я приведу довольно обширную выдержку из ее воспоминаний, посвященную знаменитому «эксу», поскольку это позволяет получить наглядное представление как о самом этом акте, так и о фуроре, вызванном его проведением. «В июле 1907 г. была совершена экспроприация в Тифлисе на Эриванской площади. В разгар революции, когда шла борьба развернутым фронтом с самодержавием, большевики считали допустимым захват царской казны, допускали экспроприацию. Деньги от тифлисской экспроприации были переданы большевистской фракции. Но их нельзя было использовать. Они были в пятисотках, которые надо было разменять. В России этого нельзя было сделать, ибо в банках всегда были списки номеров, взятых при экспроприации пятисоток. Теперь, когда реакция свирепствовала вовсю, надо было устраивать побеги из тюрем, где царское правительство мучило революционеров, надо было, для того чтобы не дать заглохнуть движению, ставить нелегальные типографии и т. п. Деньги нужны были до зарезу. И вот группой товарищей была организована попытка разменять пятисотки за границей одновременно в ряде городов. Как раз через несколько дней после нашего приезда за границу была сделана ими попытка разменять эти деньги. Знал об этом, принимал участие в организации этого размена провокатор Житомирский. Тогда никто не знал, что Житомирский провокатор, и все относились к нему с полным доверием. А он уже провалил в это время в Берлине т. Камо, у которого был взят чемодан с динамитом и которому пришлось долго сидеть потом в немецкой тюрьме, а затем германское правительство выдало Камо России. Житомирский предупредил полицию, и пытавшиеся произвести размен были арестованы…
