была мертвая голова, одухотворенная лишь блеском запавших глаз и внезапной дрожью век, когда, разрывая тишину, словно удар бича, хлестнул залп второй башни. — Должно быть, правы, — проговорил он медленно. — Все суда конвоя освещены с севера, и логично предположить, что атака будет произведена со стороны темной части горизонта.
Он внезапно умолк, увидев милях в двух южнее «Улисса» огромные светлые шары разрывов осветительных снарядов.
— Вы-таки оказались правы, — проговорил он негромко. — Пожаловали незваные гости.
Едва не задевая друг друга крыльями, самолеты летели с юга. Они двигались тремя волнами, по три-четыре машины в каждой. Шли на высоте около полутораста метров, и в тот момент, когда начали рваться выпущенные крейсером снаряды, клюнув носом, машины уже теряли высоту, ложась на боевой курс. Перейдя в пике, торпедоносцы стали рассредоточиваться, как бы выбирая индивидуальные цели. Но это была только уловка. Несколько секунд спустя стало ясно, что объектом нападения являются лишь два корабля — «Стерлинг» и «Улисс». Даже идеальнейшая цель — подбитый транспорт и эскадренный миноносец «Сиррус», подошедший к нему, — не привлекла внимания атакующих. Видно, торпедоносцы получили особый на то приказ.
Вторая башня дала еще один залп осветительными снарядами с взрывателями, установленными на минимальную дистанцию, потом орудия перезарядили осколочными. К этому времени открыли интенсивный заградительный огонь пушки всех судов конвоя. Торпедоносцам — тип самолетов было трудно определить, но похоже, то были «хейнкели» — теперь приходилось пробиваться сквозь плотную завесу смертоносных стальных осколков. Элемент внезапности был потерян: выпустив осветительные снаряды, «Улисс» выиграл двадцать драгоценных, секунд.
Разомкнутым строем, чтобы рассредоточить огонь зенитных средства к крейсеру устремились пять самолетов.
Они снижались, ложась на курс торпедной атаки. Неожиданно один из самолетов, летевших, едва не касаясь волн, запоздав на какую-то долю секунды выровняться, задел вспенившийся гребень, отскочил, а потом пошел прыгать с волны на волну (машины летели перпендикулярно движению волн) и исчез в пучине. То ли пилот неверно рассчитал дистанцию, то ли снежным зарядом залепило ветрозащитное стекло — «фонарь», — сказать трудно.
Секунду спустя летевшая в центре головная машина, мгновенно охваченная пламенем, развалилась на куски: снаряд ударил в зарядное отделение торпеды. Третий самолет, приближавшийся чуть позади и правее, резко отвалил влево, чтобы увернуться от сыпавшихся градом осколков, поэтому сброшенная им торпеда не причинила кораблю никакого вреда. Промчавшись в двухстах метров от кормы «Улисса», смертоносная сигара ушла в открытое море.
Оставшиеся два торпедоносца, бросаясь из стороны в сторону, дабы избежать попадания, с самоубийственной храбростью ринулись в атаку. Прошло две секунды, три, четыре — а они все приближались, летя сквозь пелену снега и плотного огня словно заколдованные. Попасть в подлетающий вплотную самолет теоретически проще простого; в действительности же происходит иное. Относительная неуязвимость торпедоносцев на всех театрах военных действий — будь то Арктика, Средиземное море или Тихий океан, высокий процент успешных атак, несмотря на почти сплошную стену огня, постоянно ставили в тупик экспертов. Напряженность, взвинченность до предела, страх — вот что, скорей всего, было тому причиной. Ведь, если атакует торпедоносец, то или ты его, или он тебя. Третьего не дано. Ничто так не действует на психику (за исключением, конечно,«юнкерса», пикирующего почти отвесно), как зрелище приближающегося торпедоносца, наблюдаемого в прицел, когда он растет у тебя на глазах и ты знаешь, что жить тебе осталось каких-то пять секунд… А из-за сильной бортовой качки крейсера добиться точности зенитного огня было немыслимо.
Два последних самолета летели крыло к крылу. Тот, что находился ближе к носу корабля, сбросив торпеду меньше чем в двухстах метрах от корабля, круто взмыл вверх и, поливая надстройки крейсера градом пуль и снарядов, отвалил вправо. Торпеда, косо ударившись о воду, срикошетировала, подпрыгнула высоко в воздух, затем, врезавшись носом в крупную волну, ушла вглубь, пройдя под днищем крейсера.
Несколькими секундами раньше неудачную атаку провел последний торпедоносец. Летя всего в трех метрах от поверхности воды, он вплотную приблизился к крейсеру, не выпустив торпеды и ни на дюйм не увеличивая высоту. Видны уже кресты на плоскостях, до крейсера не больше сотни метров. В последнюю секунду пилот отчаянным усилием попытался набрать высоту. Очевидно, пилот намеревался сбросить торпеду в самую последнюю минуту, рассчитывая, что мгновенное уменьшение веса поможет машине круто взмыть вверх. Но спусковой механизм, видно, заело — виною тому была не то какая-то механическая неполадка, не то обледенение. Нос торпедоносца с размаху врезался в переднюю трубу крейсера, а правое крыло, ударившись о треногу мачты, отлетело словно картонное. Взвилось ослепительное пламя, но ни дыма, ни взрыва не было. Мгновение спустя смятый, изувеченный самолет, из боевой машины превратившийся в пылающее распятие, с шипением упал в море в десятке метров от корабля. Едва над ним сомкнулась вода, раздался страшной силы подводный взрыв. Оглушительный удар, похожий на удар гигантского молота, поваливший крейсер на правый борт, сбил с ног людей и вывел из строя систему освещения левого борта.
Старший помощник командира «Улисса», едва не задохнувшийся от пороховых газов, оглушенный разрывами авиационных снарядов, вонзившихся в палубу мостика на расстоянии вытянутой руки, с мучительным трудом поднялся на ноги и встряхнул головой. Но не резкий крен корабля швырнул его на палубу. Он сам успел упасть какими-нибудь пятью секундами раньше, завидев, что, изрыгая пламя, пушки торпедоносца в упор бьют по мостику.
Первая мысль Тэрнера была о Вэллери. Он увидел его лежащим у нактоуза. Командир корабля лежал на боку, как-то странно скрючившись. Во рту у Тэрнера пересохло. Внезапно похолодев, он поспешно нагнулся над Вэллери и осторожным движением повернул его на спину. Вэллери лежал неподвижно, не подавая признаков жизни. Ни следов крови, ни зияющей раны видно не было.
Слава Богу! Стянув с руки перчатку, Тэрнер сунул ладонь под полы канадки и тужурки. Ему показалось, что он ощутил слабое, едва заметное биение сердца. Он осторожно приподнял голову командира, лежавшую на обледеневшей палубе, и взглянул вверх. Рядом стоял Капковый мальчик.
— Вызовите Брукса, штурман, — нетерпеливо проговорил старший помощник. — Немедленно!
Капковый мальчик нетвердой походкой двинулся к телефонам. Матрос-телефонист, стоя снаружи ограждения мостика, навалившись на дверцу, сжимал в руке трубку.
— Лазарет, живо! — приказал штурман. — Пусть начальник медслужбы… — Он внезапно замолк, сообразив, что матрос еще не успел опомниться, чтобы понять, что от него требуют. — Ну-ка, дай мне аппарат!
Нетерпеливо протянув руку, Карпентер схватил трубку телефона и оцепенел: матрос начал сползать и рухнул на палубу. Отворив дверцу, Карпентер широко раскрытыми глазами глядел на убитого, лежавшего у его ног. Между лопаток у комендора зияла дыра величиной с
