Истина действительно оказалась сильнее царя.
«Трагическая смерть Пушкина, — писал Иван Панаев, — пробудила Петербург от апатии <…>. Толпы народу и экипажи с утра до ночи осаждали дом <…>. Все классы петербургского народонаселения, даже люди безграмотные, считали как бы своим долгом поклониться телу поэта.
Это было похоже на народную манифестацию, на очнувшееся вдруг народное мнение. Университетская и литературная молодежь решила нести гроб на руках до церкви, стихи Лермонтова на смерть поэта переписывались в десятках тысяч экземпляров и выучивались наизусть всеми».
Стихотворение «Смерть поэта» несло в себе беспощадную правду. И правда обрела вечную жизнь.
Приложение к главе четвертой
ТАЙНА «КРАСНОГО ЧЕЛОВЕКА»
Письма князя П. А. Вяземского графине Э. К. Мусиной-Пушкиной от 16 января 1837 г. и от 17–24 января 1837 г
1.
Санкт-Петербург, 16 января 1837 г.
Вы, мне кажется, выражали желание иметь саше для бумаги. Пока еще Ваша belle soeur достает их Вам, взгляните на эти, может быть, они Вам подойдут. А пока я написал в Париж, чтобы мне прислали все, что там найдут благоуханного и напоминающего райские ароматы. Вы видите, я ничем не пренебрегаю, чтобы быть Вам приятным.
Вот Вам последние новости: некий кавалергард по имени Трубецкой, — не знаю, заметили ли Вы его во время своего последнего пребывания в Петербурге? — так сильно наступил на ногу юной Барятинской, танцуя с ней на балу у французского посланника, что весь чулок у нее был залит кровью и ей пришлось покинуть бал. Меня всегда поражала неуклюжесть этого человека.
Наш вчерашний бал, несмотря на то, что он был одновременно с балом у Белосельской, в общем удался. К счастью, на нем не было «раздавителя ног». Но Натали Строганова у нас была, и мне этого было достаточно. Это решительно моя пассия.
Ваш муж танцевал и почти волочился. Что касается меня, то я скомпрометировал вашу belle soer Софи своими ухаживаниями, и жена моя это заметила, Вы ведь знаете, как проницательны женщины, когда речь заходит об их мужьях.
Нынче вечером бал в Благородном собрании. Я буду там, чтобы поглядеть, не танцуете ли Вы мазурку с Пьером Урусовым и не поручите ли вы мне разузнать о причинах отсутствия отдельных лиц. Во всяком случае, я буду неослабно бдителен в отношении Пьера Урусова, я буду с ним неразлучен, как с собственной тенью. Увы, то, что я буду искать подле него, тоже всего лишь тень!
Морозы крепчают, и мой кашель увеличивается. Впрочем, меня не так удручают здешние холода, как тот мороз, что свирепствует на большой дороге. Вот что меня мучает. Впрочем, обострение моей простуды приносит мне даже известное чувство удовлетворения. Я не простил бы себе, если бы чувствовал себя хорошо, в то время как Вы чувствуете себя плохо. Кашляя, я думаю о том, что Вы тоже рискуете схватить простуду. И говорю себе: «Это объединяет нас и тем самым почти соединяет».
А теперь поговорим серьезно: прошу Вас не забывать, что я здесь Ваш корреспондент, Ваш поверенный в делах, Ваш комиссионер. Если мне когда-нибудь станет известно, что Вы пользуетесь еще кем-либо для исполнения приказаний, то я никогда Вам этого не прощу.
Колбасы, кильки, предметы туалета, книги и всякие новости о красных, синих, черных, всех цветных и не цветных людях, — одним словом, все, что может усладить Ваше нёбо, Ваш ум, Ваше сердце, — за всем этим прошу обращаться ко мне. Уверяю Вас, что на расстоянии я представляю большую ценность, чем когда я рядом. Если в конце концов мои письма наскучат Вам, Вы вольны их не читать, но имейте тогда милосердие предупредить меня об этом. Мне необходимо это знать, но даже и в этом случае я буду продолжать писать Вам. Это моя потребность, это непреодолимо. Будете ли Вы отвечать мне или нет, я уже не могу остановиться.
Я надеялся передать Вам через Вашего мужа подарок, который доставил бы Вам удовольствие, но придется отложить это до другого раза.
Прощайте, сударыня.
Кстати, о «сударыне». Я просил у Булгакова ноты, которые он должен был Вам поднести, но он уже не помнит, о чем идет речь.
Прикажите мне, и я поищу в другом месте.
Что до романса «Сударыня», который пел Виельгорский, вы получите его в ближайшие дни.
А бедному Володеньке как было холодно! Скажите ему, что я очень сожалею, что не согласился занять место, которое он предложил мне подле Филиппа. Я предпочел бы это место трону другого Филиппа и всем тронам мира.
Кончаю, дабы поспешить в собрание. Предчувствую, что Вы уже танцуете с Урусовым.
Ваш очень покорный и очень преданный
Незабудка.
2. К Незабудке Дневник-отчет
17 января. Праздник у графини Голицыной, столетний юбилей ее усов. Вечер продолжается недолго, а длится целую вечность. Княгиня Голицына-Балк появилась впервые после своего возвращения из Парижа. Красивая женщина, очень красочная, может быть, даже слишком, несколько напоминает краснокожих из романа Фенимора Купера, но это ничему не мешает. Красный ведь очень хороший цвет, почему бы не любить сафьян! Парижские враги (обе сестры) там встретились, но все прошло мирным образом.
18 января. Вечером я отправился к графине Мари в надежде встретить у нее графиню Эмилию. Она действительно там оказалась, сидела в уголочке софы, бледная, молчаливая, напоминающая не то букет белых лилий, не то пучок лунных лучей, отражающихся в зеркале прозрачных вод. И во всем ее молчании, во всем выражении ее лица была благосклонность, что не всегда ей свойственно, ибо иногда в ее молчании бывает нечто парализующее, враждебное, сквозь него так и чувствуется то, о чем она молчит.
Я оставался там до полуночи, а в полночь поехал к Люцероде, которые устроили вечер для молодых Геккернов. Вечер был довольно обычный, народу было мало.
Трубецкой по-прежнему пруссак.
Как можно быть пруссаком, когда нужно быть финляндцем?
Как можно не быть финляндцем, когда у тебя есть глаза, сердце и ты на плечах своих можешь носить несколько аршин красного сукна? Боже мой, будь у меня какое-либо право на красное сукно, уж как бы я этим воспользовался!
19 января. Начало вечера провел у графини Мари с Люцероде.
Графини Эмилии там не было, но было съедено много чернослива в ее честь.
Графиня Мари хотела угостить меня мороженым, это напомнило мне то расположение, которого я дождался на вечере у госпожи Хитрово от графини Эмилии: она осыпала меня тогда своими милостями, то бишь мороженым, это единственная награда, которой я удостоился за свою преданную ей службу, за время пребывания ее в Петербурге. Но зато мороженое, благословенной горячей памяти, не тает в моих воспоминаниях и превратило сердце мое в ледник, и я теперь никогда не ем мороженого без того, чтобы не вспоминать о ней, ибо, надо сознаться, хожу на балы лишь затем, чтобы есть его, и никогда не меньше шести порций. У меня здесь один соперник по этой части, граф Литта.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
