Затем мы отправилась на бал к Салтыковым, мороженое там довольно скверное, да и общество в тот вечер было не лучше. Из блистательных дам не было никого, они готовятся к завтрашнему вечеру.
20 января. Бал у госпожи Синявиной. Элегантность, изящество, изысканность, великолепная мебель, торжество хорошего вкуса, щегольство, аромат кокетства, электризующего, кружащего, раздражающего чувства, все сливки общества, весь цвет его (но не было Незабудки, отчего букет был не полон и недостаточно ароматен) — все это придавало балу характер феерический. Поэтому возбуждение было всеобщим. Самые малококетливые женщины поддавались всеобщему настроению. Сама графиня Эмилия — эта противоположность кокетству — не могла бы устоять. То была словно эпидемия, словно лихорадка, взрыв сладострастных чувств.
Княгиня Элен Б. танцевала с Кочубеем, и роман их должен был продвинуться еще на несколько глав вперед…
Карликовый желто-зеленый цветок, в котором скрывается неразрешимая загадка, меня любит. (Вы поняли меня? Но это еще не та эпиграмма, которую я вынашиваю в своей груди.) М. не танцевала, но роман от этого ничего не потерял. X. танцевал мазурку с ее подругой, «карликовым бледным и уродливым цветком», то есть с Хребтович, и правда лишь яснее вылезала под этим грубым обманом.
Красный человек, как и подобает, танцевал с пруссачкой, а на следующий день презренный протанцевал целое попурри с госпожой Фредерикс на бале у Фикельмонов. Вы покраснели от негодования на него или от гнева на меня? Кстати, госпожа Марченко в тот вечер была в красном платье. Но моей краснокожей, той, чьим поклонником меня заставляют теперь быть, там не было. А посему я сидел без дела, и если бы не клубничное мороженое, мои уста оставались бы герметически закрытыми на ночь. Бал длился до четырех утра.
Мать всего красного, или Красное море, если Вам так больше нравится, успокоилась только с последним взмахом смычка.
Знаете ли Вы, что она очень энергично кокетничает с человеком, который не танцевал, но, как видно, подошвы у нее горят сильнее, чем сердце. Госпожа Элиза Хитрово очень возмущена этим и говорит, что эта сорокалетняя баба ведет себя как девчонка.
Я тоже так считаю, что у всего этого семейства нет сердца, а есть одни только ноги, притом весьма неуклюжие, потому что они наступают на ноги другим.
Княгиня Нарышкина все еще страдает от нанесенной ей раны и с тех пор не появлялась на балу.
Вы видите, что все, что в моем отчете относится до кровавого, я пишу красными чернилами.
21 января. Большой бал у госпожи Фикельмон. Блестящее, оживленное общество, более четырехсот гостей. Глаза разбегались в толпе, и невозможно было внимательно рассмотреть отдельных людей.
Сегодня я в удрученном состоянии. Перед своим отъездом на бал я получил письмо от Булгакова, датированное восемнадцатым, в котором он сообщает, что графиня Эмилия еще не приехала. Уехала она двенадцатого, уж не заболела ли она дорогой, не случилось ли какой беды? Ей следовало прибыть в Москву пятнадцатого или самое позднее — шестнадцатого. Вот что занимало мои мысли на бале, вот чем объяснялось мое молчание, что можно было прочесть на моем лице, если бы кому-нибудь пришла охота сделать это и он обладал бы при этом той же прозорливостью, какая свойственна мне.
22 января. Пятница у Сухозанетов. День был неудачен, так как пришелся между четвергом Фикельмонов и субботой Воронцовых. Народу было мало, только постоянные обязательные посетители всякого бала, из блестящих гостей не было никого.
Явился я туда уже после полуночи, после того как был с визитом у графини Мари. Мы были с ней вдвоем или, точнее, втроем, ибо был между нами некто третий, отсутствующий, но всегда присутствующий. И через час я уже покинул бал, который проходил вяло и глупо, танцевал под какую-то жалкую мазурку.
23 января. Бал у «карликового желто-зеленого цветка». Так как я, разумеется, туда не поехал, то, разумеется, был у графини Мари с компанией. Там я повстречался с княгиней Шаховской, которая сообщила мне о прибытии в Москву госпожи Эмилии с компанией. Слава богу, Булгаков меня зря напугал!
24 января. Великий день, прекрасный день! Как я благодарен Вам, добрая и милая графиня, за Ваше письмо, к которому не могу прибавить даже подходящего эпитета, такое доставило оно мне удовольствие и таким сделало меня счастливым, что сами эти слова — «удовольствие», «счастливый» — ровно ничего не значат. Все это выражения стертые, увядшие, опошленные постоянным употреблением.
Чувства же мои невозможно выразить словами. Это не фраза, это правда, которую исторгает мое сердце, исполненное преданности и симпатии к Вам, сердце, которое так Вами дорожит и не может себе простить, что не знало или, вернее, не распознало Вас раньше.
Как горько я наказан за то, что поздно Вас открыл! Все это очень банально, но я благословляю небо за эту банальность. Это чувство сожаления, возникающее при воспоминании о той, кого суждено было узнать лишь затем, чтобы острее ощутить пустоту, образующуюся в ее отсутствие, — неисчерпаемая сокровищница для сердца, способного любить. Ибо это отсутствие — не смерть любви, а, напротив, — новая жизнь.
Все это я растолкую Вам в другой раз, а сейчас вынужден кончать.
Рекомендую Вам подателя сего письма господина Куси, майора на службе сардинского короля. Он должен отвезти Вам Ваше боа, которое княгиня Шаховская собиралась послать мне, но боюсь, уже не успеет этого сделать.
Пока посылаю несколько пачек красной бумаги, самой красной, которую мне удалось здесь найти.
Я только что написал в Париж, чтобы мне прислали пунцовую по образчику кавалергардского сукна, который я туда послал.
Собирался Вам отправить целое множество краснот, но, к сожалению, ничего еще не готово. А в будущем буду Вам писать на десятирублевых ассигнациях, чтобы мои глупости приобрели в Ваших глазах хотя какую-то цену.
_____
Примечания
1
В тексте письма Натальи Николаевны, как и в других документах, публикуемых впервые, сохранена старая орфография. — С. Л.
2
Здесь и дальше курсив мой. — С. Л.
3
Ткань с рисунком.
4
Фотокопии писем Идалии Полетики — архив автора. Все переводы из архива Клода де Геккерна д'Антеса сделаны А. Л. Андрес.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
