Волна возбуждения прокатывается по толпе, когда появляются шестнадцать крепких юношей, чью наготу прикрывают лишь белые набедренные повязки и синие обезьяньи маски. Выйдя из леса, юноши несут затейливо расписанный красным лаком и золотом паланкин, в котором, как мне сказали, заключена заколдованная тысячелетняя Белая Змея из другого храма Бэнтэн, милях в трех отсюда. Змею выпустят внутрь обнесенного соломенным канатом круга, и первый, кого она коснется, уползая в лес, получит какие-то призы и, как полагают, впитает в себя неким таинственным образом дух Бэнтэн. Г-н Сибадзаки (он туговат на ухо и имеет неприятную привычку беспричинно и неожиданно выкрикивать названия американских мюзиклов) только что объяснил мне — провопив предварительно: «Раскрась свой вагончик!» — что мужья, «недокормленные романтикой», будут подталкивать жен вперед, надеясь, что змея, проскользнув рядом, добавит им темперамента, тогда как ревнивцы станут, наоборот, удерживать своих спутниц, опасаясь, как бы они не заразились блудливостью. Звучит забавно. Я, признаться, рада, что…
* * *
Не успела Бранвен дописать эту фразу, как оказалась жертвой усиленно толкающейся немолодой пары. Резкий удар в бок — и карандаш выбит из рук, сумка слетела с плеча, а содержащееся в ней девичье хозяйство высыпалось на землю: щетка для волос, бутылочка с коричным бальзамом, косметичка, жестянка с печеньем, но, главное, органайзер, который Бранвен, отнюдь не считая это иронией или преувеличением, торжественно именовала «вся моя жизнь». Визитки, неоплаченные счета, тьма бумажек рассыпались по земле, и, пытаясь спасти их, Бранвен стремительно опустилась на четвереньки, а толпа между тем напирала, раскачивалась и бурлила над ее головой.
Подобрав наконец последнюю визитку, Бранвен почувствовала за спиной какое-то движение и в следующий миг увидела, как длинная, тонкая и сухая на ощупь Белая Змея невесомо, как скрученное в жгут летнее облачко, проползла по ее руке. От неожиданности Бранвен слегка вскрикнула, но значение происшедшего осознала только, когда встала на ноги и увидела устремленные на нее со всех сторон взгляды. «Поздравляю! «Парни и куколки!» — кричал г-н Сибадзаки. — Вы выиграли приз Заклятья Змеи!»
Затем все завертелось стремительно. Синтоистский священник в длинных — из плотной ткани — лазурных штанах подвел Бранвен к храмовой сцене, и начался громкий спор, может ли иностранка стать победительницей священного состязания, длился он долго, но в конце концов седовласый высокий священник в деревянных гэта на четырехдюймовой платформе и в чём-то похожем на черную лаковую ермолку заявил: «Бэнтэн — сама, как все вы, должно быть, помните, тоже была иностранкой; она пришла к нам из Индии, где ее звали Сарасвати». И таким образом, вопрос был решен.
* * *
Мои родители всегда превозносили «естественную радость», которая приходит, если живешь настоящим, «здесь и сейчас», хотя было заметно, что и радостям «искусственным» они тоже готовы были идти навстречу. Что ж до меня, то еще никогда я не ощущала такой остроты и наполненности каждого мига пульсирующей радостью жизни, как в те часы, что последовали за судьбоносным прикосновением змеи. К счастью, у меня уже накопилось более чем достаточно записей для Эрики, иначе было бы худо: после секундного контакта с представительницей класса пресмыкающихся все закружилось в каком-то экзотическом мареве.
Когда священники решили, что и иностранка может стать (их слова) восприемницей Заклятья Змеи, две храмовые прислужницы — мико: верх — белые кимоно, низ — длинные алые штанишки — отвели меня в какую-то маленькую комнату. Быстро и бесшумно (за исключением хихиканья, которое непроизвольно вырвалось при виде моего западного бюста) они сняли с меня одежду и заменили ее на костюм Бэнтэн — струящиеся одеяния в индийском стиле, причудливо вырезанная древняя маска из лакированного дерева, соединенная с расчесанным на прямой пробор париком и украшенная знаком касты. Я слышала о трансформирующей силе масок и раза два наблюдала, как она действует на праздновании Хэллоуина и на костюмированных вечеринках, но в этой маске было нечто особо странное, чудесное и загадочное.
Мико привели меня в зал, где пол был устлан татами, а на некоем подобии покрытого коврами узкого ложа, в окружении ваз, заполненных раскрашенными металлическими цветами, сотен красных и белых свечей и пирамидок мандаринов, бананов и яблок, полулежала деревянная, в два человеческих роста статуя богини. Здесь же были танцоры в масках — живые выходцы из книги по японской мифологии. Звучала музыка — колокольцы, бонги и флейты, воздух звенел от песнопений и клубился благовониями. Какой-то хмель начал кружить мне голову, а ведь это было еще до того, как я выпила волшебное сакэ.
* * *
Вдохнув пьянящий, ароматный воздух храма, Бранвен неожиданно вспомнила обманувшего ее жениха Майлза или, точнее, запах, которым однажды в субботний вечер было пропитано его холостяцкое логово на Куин-Энн-хилл, куда Бранвен, на несколько часов раньше времени улизнув с работы в отделе Восточной Азии библиотеки Вашингтонского университета, ввалилась, чтобы преподнести ему совершенно необыкновенный сюрприз.
Бесшумно войдя, Бранвен застала двух своих лучших друзей — Майлза и Пилар, являющих собою в уединении спальни самую живописную из возможных flagrante delicto. Чувство боли вытеснило подробности открывшейся глазу картины, но стоявший в квартире запах запомнился навсегда. Как она осознала позже, это был своего рода аромат секса — пряная комбинация феромонов, пота, пахнущих мускусом принадлежностей туалета и интимных выделений.
Не проронив ни слова, Бранвен метнулась к двери, и никто не помчался за ней: просить прощения, объяснять. В понедельник Майлз позвонил из своей адвокатской конторы — по общему телефону, ублюдок, — и сказал: «Слушай, Бран, я сожалею, что ты обо всем узнала именно так; знаю, что тебе было чертовски больно. Но давай взглянем правде в глаза: я всего лишь живой человек, два долгих года я как-то мирился с твоими замшелыми взглядами на невинность. Во многом ты замечательный человек, и, наверно, не виновата в пассивности своего либидо и архаичных взглядах на секс. Я знаю, что в рамках постницшеанской философии воздержания ты старалась сделать меня счастливым, но — давай уж начистоту — почему я, здоровый взрослый мужик, никогда не дававший монашеского обета, должен страдать оттого, что твои родители были парой помешанных на свободной любви хиппи, а ты решила идти по жизни, изо всех сил компенсируя тот факт, что родилась на рок-фестивале? Что касается Пилар, то здесь не только невероятный и дух захватывающий секс. Мы с ней настроены на одну волну буквально во всем, и это просто несчастье, что она и твоя подруга. К тому же лучшая подруга. Да еще лучшая подруга со времен детского сада. Но, как бы то ни было, я надеюсь, что ты когда-нибудь встретишь того, кто будет плясать под твою дудку, — может, монаха или евнуха, ха-ха. Нет, серьезно, мы оба желаем тебе всего самого лучшего. Ой, извини, звонок по другой линии!» — И Майлз повесил трубку, не дав Бранвен вставить ни слова, и она никогда больше не разговаривала ни с ним, ни с Пилар.
