Д’Авенкуром.
– Так-так! – обронил я. – А что стало с синьором Феррари, когда эти двое оставили его одного?
– Больше нечего добавить, ваше сиятельство. Он побрел по склону холма к себе в мастерскую, сгорбившись и повесив голову – ну прямо дряхлый старик. Один раз остановился и потряс кулаком в воздухе, будто грозил кому-то невидимому. Потом вошел внутрь, отперев дверь своим ключом, и больше я его не видел. Полагаю, он еще долго не выйдет. А когда я повернулся, чтобы отправиться к вам, то услышал звук, похожий на душераздирающие рыдания.
– И это все, Винченцо?
– Все, ваше сиятельство.
Я молчал. Было что-то в этом простом повествовании, что глубоко меня тронуло, хотя и не поколебало прежней моей непреклонности. Несколько мгновений спустя я промолвил:
– Вы хорошо справились, Винченцо. Вам известно, какое гнусное оскорбление нанес мне этот молодой человек – смыть подобное можно одной лишь кровью. Все уже устроено. От вас требуется одно – приготовьте пистолеты, которые вы почистили.
Винченцо повиновался, но, поднимая тяжелый футляр с оружием и водружая его на стол, осмелился робко заметить:
– Вашему сиятельству известно, что сейчас Рождество?
– Да, я осведомлен, – ответил я несколько холодно.
Ничуть не обескураженный, он продолжил:
– Только что, возвращаясь к вам, я повстречал большого Николо – вы его тоже, наверное, часто видели, ваше сиятельство? Он виноградарь и, как некоторые утверждают, настоящий неапольский великан. Три месяца назад он чуть не убил родного брата… Ну так вот! Сегодня этот самый Николо распивает кьянти с тем самым братом, и оба они, заметив меня, проходящего мимо, прокричали: «Эй, Винченцо Фламма! Знаешь, мы заключили мир, потому что сегодня благословенный день, рождение Иисуса Христа!»
Тут Винченцо умолк и с надеждой посмотрел на меня.
– Ну и что? – бесстрастно проронил я. – Какое отношение твой великан Николо и его брат имеют ко мне?
Мой камердинер замялся, устремил свой взгляд к потолку, потом опустил глаза и в конце концов просто ответил:
– Да хранят все святые ваше сиятельство от любого зла!
Я мрачно улыбнулся.
– Благодарю вас, дружище! Ваши намеки более чем понятны. Можете за меня не беспокоиться. Сейчас я собираюсь прилечь и отдохнуть часов до пяти или около того – и советую вам сделать то же самое. А потом принесите мне кофе.
Дружелюбно кивнув слуге, я оставил его и направился к себе в спальню, где повалился на кровать как был, не снимая одежды. Спать я не собирался: мысли были слишком сильно поглощены всем пережитым. Я хорошо понимал, что сейчас должен чувствовать Гвидо – разве я не страдал точно так же, как он? Нет, даже больше! Ведь его не похоронили заживо! Уж об этом-то я обещал себе позаботиться! Предателю никогда не придется терпеть ужасные муки, вырываясь из неотступных ледяных объятий могилы, чтобы вернуться к жизни – и обнаружить, что имя его обесчещено, а место занято узурпатором. Как ни старайся, я не смогу заставить его страдать так же, как страдал сам. А жаль! Столь внезапная смерть, и почти безболезненная, казалась мне чересчур милосердной карой. Я поднял руку в полумраке и внимательно присмотрелся, не дрожит ли она хотя бы в малейшей степени. Нет! Она была тверда как скала – я знал, что не промахнусь по живой мишени. Я уже заранее определил для себя, что целиться нужно не прямо в сердце, а чуть повыше: ведь Гвидо обязан еще немного пожить, он должен успеть узнать меня перед смертью. Этот ядовитый укус я намеревался приберечь для его последних мгновений! Неожиданно ко мне вернулись мучительные видения, одолевавшие меня больного тогда в трактире. Я припомнил гибкую фигуру, так похожую на Феррари, которая подплыла ко мне в индейском каноэ и трижды пронзила мне сердце кинжалом. А ведь так все и получилось, не правда ли? Разве Гвидо не нанес три удара? Похитил у меня любовь жены, презрел мою маленькую умершую дочь, очернил мое доброе имя. Тогда откуда взялись эти глупые идеи о жалости и прощении, которые начали ни с того ни с сего прокрадываться мне в душу? Теперь, когда слишком поздно даже задумываться об этом? Полагаю, сама идея возникла из одной лишь глупой сентиментальности, пробужденной воспоминаниями Феррари о днях нашей юности – теми теплыми воспоминаниями, которыми он, в сущности, никогда и не дорожил, как выяснилось. Размышляя обо всем этом, я, вероятно, незаметно для себя погрузился в дремоту, которая постепенно окутала меня, пока не сменилась глубоким и освежающим сном. Меня разбудил стук в дверь. Я встал и впустил Винченцо. Тот внес в комнату поднос с дымящимся кофе.
– Что, неужели уже пора? – спросил я.
– Без четверти пять, – ответил Винченцо, затем, посмотрев на меня с легким удивлением, прибавил: – Ваше сиятельство желает переменить вечерний костюм?
Я кивнул и пока пил кофе, мой камердинер подал костюм из грубого твида, который я привык носить каждый день. Затем он ушел, а я быстро переоделся, тем временем тщательно обдумывая положение дел. Ни маркиз Д’Авенкур, ни капитан Фречча никогда не знали меня под именем Фабио Романи, и было совершенно маловероятно, что секунданты, которых Феррари случайно нашел в таверне, видели меня раньше. На поле боя должен был появиться хирург – тоже, скорее всего, незнакомый. Обдумав все эти обстоятельства, я решился на смелый шаг, и заключался он в следующем: во время нашей дуэли, оказавшись лицом к лицу с Феррари, я предстану перед ним без очков, просто сниму их. Я с трудом представлял себе, какой эффект это на него произведет. Все-таки мой облик сильно изменился даже без этих маскирующих стекол – за счет седой бороды и волос. Однако я знал: выражение моих глаз оставалось прежним и не могло не поразить человека, который хорошо меня знал. Секунданты сочтут вполне естественным, что я снял дымчатые очки, чтобы видеть цель без помех; единственным человеком, для кого это станет ударом, был сам Феррари. Чем дольше я размышлял об этом, тем сильнее утверждался в своем решении. Едва я закончил одеваться, как вернулся Винченцо и, подавая мое пальто, сообщил, что маркиз меня дожидается, а к служебному входу в гостиницу подан закрытый экипаж.
– Позвольте сопровождать вас, ваше сиятельство! – взмолился преданный слуга, и голос его дрожал от волнения.
– Что ж, едем вместе, amico! – весело отозвался я. – Если маркиз не против, я возражать не стану. Но вы должны дать мне слово, что не будете вмешиваться в это дело, пусть даже невольным восклицанием.
Он с готовностью пообещал не соваться куда не просят и, когда я
