присоединился к маркизу, последовал за нами, неся футляр с пистолетами.
– Это надежный человек, как я полагаю? – спросил Д’Авенкур, пристально поглядев на него и сердечно пожимая мне руку.
– До гроба! – отвечал я со смехом. – С ним приключится падучая, если ему не позволят самолично перевязать мои раны!
– Вижу, вы в превосходном настроении, граф, – заметил капитан Фречча, когда мы заняли места в экипаже. – Так всегда бывает с тем, на чьей стороне правда. А вот Феррари, боюсь, теперь не до шуток.
С этими словами он протянул мне сигару, которую я охотно принял. Только мы собрались трогаться, как к нам подбежал толстый хозяин гостиницы и, ухватившись за дверцу экипажа, пробормотал доверительным шепотом:
– Ваше сиятельство, это же просто повод для кофе и коньяка? Они будут готовы к вашему возвращению. Все знаю, все понимаю!
Тут он подмигнул с видом завзятого заговорщика, многозначительно прижав указательный палец к ноздре[61]. Мы от души посмеялись, заверив, что восхищены его проницательностью, и он остался стоять на широких ступенях, сияя от гордости, провожая нас взглядом, покуда экипаж не скрылся из виду.
– Судя по всему, – заметил я, – он не считает дуэль серьезным делом.
– Еще бы! – отозвался Фречча. – Он так часто слышал о показных поединках, что уже не в состоянии распознать настоящий. Д’Авенкур тоже кое-что смыслит в этом, хотя он-то всегда убивал своих противников. Впрочем, чаще всего достаточно пощекотать друг друга кончиком шпаги, так чтобы проступила хоть мизерная капелька крови, и честь удовлетворена! После чего дуэлянтам подают кофе с коньяком, как и намекнул наш дородный друг.
– Это все просто курам на смех, – заметил маркиз, вынимая сигару изо рта и самодовольно разглядывая свою изящную гибкую белую руку. – Совершенно нелепые времена! Но лично я решил: никто никогда не сделает из меня дурака. Видите ли, дорогой граф, в наши дни дуэлянты чаще дерутся на шпагах, а не на пистолетах. И все почему? Жалкие трусы воображают, будто бы шпагой сложнее убить человека. На самом деле, ничего подобного. Я давным-давно взял за правило: любой, кто посмел оскорбить меня, в живых не останется. Годами я изучал фехтование как искусство и уверяю вас: насадить человека на шпагу – проще простого. Мои противники только диву даются, с какой же легкостью я с ними управляюсь!
Фречча рассмеялся.
– Де Амаль – ваш верный ученик, не так ли, маркиз?
– С сожалением вынужден сказать: это так! Но ведь он чудовищно неуклюж. Сколько раз я умолял его проглотить свою шпагу, но только не обращаться с ней так бестолково. Тем не менее он тоже убивает своих врагов, но делает это в духе настоящего мясника – ни капли изящества и утонченности. Я бы сказал, он достойная ровня тем двоим, кого Феррари пригласил к себе в секунданты.
Тут я вздрогнул, вынырнув из раздумий, в которые был погружен, и полюбопытствовал:
– Что за люди?
– Один именует себя капитаном Чабатти, другой – кавалером Дурси, к вашим услугам, – равнодушно ответил Фречча. – Оба – мастера́ крепко выругаться и тяпнуть стаканчик; их речь пестрит расхожими фразами вроде «наш достопочтенный друг Феррари» или «обиды, смываемые лишь кровью» – сплошная напыщенность и бахвальство! Эти типы с одинаковым рвением встали бы на любую сторону в споре.
Он снова закурил, и мы втроем погрузились в молчание. Поездка показалась нам очень долгой, хотя на деле расстояние было невелико. Наконец мы проехали мимо Каза Гирланде – великолепного замка, принадлежавшего знатному дворянину, в прежние времена приходившемуся мне добрым соседом. Затем экипаж спустился по пологому склону в небольшую долину, где расстилалась достаточно просторная и ровная зеленая лужайка. С этого места были едва различимы зубчатые башенки моего собственного дома, виллы Романи. Здесь мы остановились. Винченцо, сидевший рядом с извозчиком, проворно спрыгнул с козел и помог нам выйти. Затем экипаж отъехал в укромный уголок за деревьями. Мы осмотрелись по сторонам и заметили, что помимо нас на место прибыл только один человек.
Это оказался хирург – щеголеватый жизнерадостный немец небольшого роста, говоривший на ломаном французском и еще более неправильном итальянском. Он сердечно пожал всем нам руки, а когда узнал, кто я такой, отвесил глубокий поклон и весьма любезно заулыбался.
– Лучшее, что могу пожелать вам, синьор, – сказал он, – это чтобы в моих услугах не возникло нужды. Вы отдохнули? Прекрасно – сон укрепляет нервы. Ах! Вы дрожите! Действительно, утро прохладное.
Меня и вправду немного знобило, но вовсе не по причине рассветной прохлады. Дело было в другом: я внезапно проникся уверенностью, отчетливой вплоть до леденящего ужаса, что сегодня убью человека, которого когда-то очень любил. Мне почти хотелось почувствовать хотя бы призрачную тень опасности самому оказаться убитым, но нет! Чутье подсказывало, что нет ни малейшего шанса. У меня защемило сердце, и когда я подумал о ней, ядовитой змее с глазами, сверкающими, как бриллианты; о той, которая сотворила все это зло, – ярость моя вспыхнула с десятикратной силой. Я презрительно задумался о том, что же она сейчас поделывает в тихом монастыре, где освященная гостия[62], уже открытая, сверкает на алтаре, словно утренняя звезда. Я даже не сомневался в том, что графиня еще почивает, зная, что час для нее был слишком ранний, чтобы демонстрировать напускную святость. Она спала – и, по всей вероятности, самым безмятежным сном праведницы, в то самое время как ее муж и любовник призывали смерть рассудить их. Со стороны города донеслись шесть размеренных и отчетливых ударов колокола. Последний отзвук еще печально дрожал на ветру, когда среди моих спутников возникло легкое движение. Я поднял глаза: Феррари приближался в сопровождении двух своих секундантов. Он медленно шагал, закутавшись в плотный плащ и надвинув шляпу на самые брови. Я не мог разглядеть выражения его лица, так как он ни разу не повернул головы в мою сторону, а просто встал поодаль, прислонившись к стволу дерева с голыми ветвями, лишенными листьев. Секунданты с обеих сторон принялись отмерять расстояние.
– Мы с вами уговорились о дистанции, джентльмены, – промолвил маркиз. – Двадцать шагов, полагаю, будет достаточно?
– Двадцать шагов, – бесстрастно ответил один из друзей Феррари, потрепанный мужчина средних лет со свирепо торчащими усами, которого я принял за капитана Чабатти.
Они продолжили тщательно отмерять шаги в молчании. Тем временем я повернулся спиной ко всей компании, снял очки и спрятал их в карман. Затем слегка надвинул шляпу, чтобы изменение не бросалось резко в глаза, и, вернувшись на свое прежнее место, стал дожидаться. Рассвет уже занялся, хотя солнце еще не взошло – небо отливало опаловым блеском,
