— Мне кажется, еще более неуютно жить с женой, у которой совсем нет недостатков, — с непонятным жаром заявил мистер Гаррисон.
Когда они закончили чаепитие, Энн перемыла посуду, хотя мистер Гаррисон уверял ее, что в доме полно чистой посуды — хватит на неделю и даже на две. Ей ужасно хотелось подмести пол, но она нигде не увидела веника и не стала спрашивать, опасаясь, что он вообще не водится в хозяйстве мистера Гаррисона.
— Приходите ко мне иногда поболтать, — попросил на прощанье мистер Гаррисон. — Соседи должны жить по-соседски. И мне любопытно, что у вас получится с вашим обществом. По-моему, это будет довольно интересно. С кого вы собираетесь начать?
— Мы не собираемся исправлять людей, только дома и улицы, — холодно ответила Энн, которой показалось, что мистер Гаррисон насмехается над их планами.
Когда она ушла, мистер Гаррисон долго стоял у окна и провожал глазами стройную девичью фигурку, легкой походкой шагавшую через поле, освещенное алым закатом.
— Я, старый пень, — произнес он вслух, — рядом с этой девчушкой словно молодею… И это такое приятное чувство. Хотелось бы ощущать его почаще.
— Рыжая соплячка! — насмешливо гаркнул Веселый Роджер.
Мистер Гаррисон погрозил попугаю кулаком.
— Ну ты, зловредная птица! — прорычал он. — Зря я, наверное, не свернул тебе шею, когда братец преподнес мне тебя в подарок. Сколько я от тебя натерпелся неприятностей — не сосчитать!
А Энн прибежала домой и весело поведала о своих приключениях Марилле, которая уже начала беспокоиться и подумывала, не отправиться ли на ее поиски.
— Не так уж плохо устроен мир, правда, Марилла? — улыбнулась Энн в заключение. — Миссис Линд тут на днях говорила, что стоит только понадеяться на что-нибудь хорошее, как тебя постигает разочарование… что надежды никогда не сбываются. Может быть, это и так. Но тут есть и оборотная сторона. Когда ждешь чего-нибудь плохого, то страхи тоже часто оказываются напрасными. Я боялась, что меня ждет жуткий скандал, а мистер Гаррисон совсем даже не сердился, и мы с ним неплохо пообщались. Я думаю, мы с ним подружимся, если только будем прощать друг другу недостатки. Но все-таки, Марилла, я больше никогда в жизни не стану продавать корову, предварительно не убедившись, кому она принадлежит. И попугая этого я терпеть не могу!
Глава четвертая РАЗНОГЛАСИЯ
Как-то на закате Джейн Эндрюс, Джильберт Блайт и Энн стояли у изгороди в тени группы елей, там, где просека, известная молодым людям под названием Березовая аллея, выходила на дорогу. Джейн провела весь день у Энн, а теперь Энн провожала ее домой. У изгороди они встретили Джильберта и разговорились о том, что ждет их первого сентября, в день начала школьных занятий. Джейн завтра уезжала в Ньюбридж, а Джильберт — в Белые Пески.
— Вам обоим будет легче, чем мне, — вздохнула Энн. — Вы будете заниматься с детьми, которые вас не знают, а мне придется учить тех, с кем я сидела в одном классе. Миссис Линд говорит: они не будут меня уважать, как уважали бы незнакомую учительницу… Разве что я с самого начала буду держать их в страхе. А мне не хочется держать детей в страхе. Ох, как все это сложно!
— Ничего тут сложного нет, — безмятежно заявила Джейн, которая вовсе не собиралась облагораживать души своих учеников, а хотела просто честно зарабатывать свое жалованье, заслужить одобрение попечительского совета и получить в конце года поощрительную грамоту. Дальше этого ее устремления не шли. — Главное, чтобы в классе была дисциплина, а для этого нужна строгость. Если мои ученики не будут меня слушаться, я буду их наказывать.
— Как?
— Сечь. Как еще?
— Что ты, Джейн?! — испуганно воскликнула Энн. — Неужели ты на это способна?
— А почему бы и нет? Если того заслужат, высеку, — решительно ответила Джейн.
— Ну, а я не способна высечь ребенка, — так же решительно ответила Энн. — Кроме того, я вообще против телесных наказаний. Мисс Стэси никогда никого не секла, и все мы беспрекословно слушались ее. А вот мистер Филиппе только и делал, что кого-нибудь сек, а дисциплины у него в классе все равно не было. Нет уж, если я увижу, что не могу поддерживать дисциплину без телесных наказаний, уйду из школы. Можно заняться чем-нибудь другим. Я постараюсь завоевать любовь своих учеников, и тогда они будут меня слушаться.
— А если не будут, тогда что? — спросила практичная Джейн.
— И тогда я не буду их сечь. Я уверена, от этого нет никакого толку. Джейн, милая, не надо сечь учеников, даже если они будут озорничать.
— А ты как считаешь, Джильберт? — спросила Джейн. — Тебе не кажется, что бывают такие детки, с которыми без розог не справишься?
— Тебе не кажется, что сечь ребенка — дико и жестоко… любого ребенка?! — воскликнула Энн. Ее лицо пылало.
— Как сказать, — медленно проговорил Джильберт, раздираемый двумя противоречивыми чувствами: собственным убеждением, что некоторых деток порой не грех и высечь, и желанием соответствовать высоким идеалам Энн. — Вы обе в какой-то степени правы. Я считаю, что детей лучше не сечь. Как и ты, Энн, я думаю, на них надо воздействовать другими способами, а к телесному наказанию следует прибегать лишь в крайнем случае. Но, с другой стороны, я согласен и с Джейн: бывают дети, от которых иными способами ничего не добьешься и которым порка бывает даже полезна. Так что я буду прибегать к телесному наказанию только в крайних случаях.
Попытавшись угодить обеим сторонам, Джильберт, как это обычно бывает в таких случаях, не угодил ни одной.
Джейн тряхнула головой:
— Если мои ученики будут плохо себя вести, я буду их сечь. Это самый быстрый и легкий способ добиться послушания.
Энн бросила на Джильберта разочарованный взгляд.
— А я никогда не буду сечь детей, — твердо сказала она. — Я считаю — это неправильно, в этом нет необходимости.
— А что, если ты дашь мальчику задание, а он тебе в ответ нагрубит?
— Я оставлю его после уроков, ласково и твердо с ним поговорю, — ответила Энн. — В каждом человеке есть что-то доброе, надо только уметь в нем это найти. И долг учителя — искать и развивать это доброе. Так говорил нам профессор в Куинс-колледже. А что хорошего можно найти в ребенке при помощи розог? Оказывать на детей доброе влияние — это первый долг учителя. Это даже важнее, чем научить их читать, писать и считать. Так говорил профессор Ренни.
