Теперь — основные варианты действий:
Во-первых, яшмовый. Все или ничего. Из поставленных целей выделяется главная, прочие игнорируются, к главной ломимся всеми оставшимися силами. Девиз: сражение не проиграно, пока не закончено.
Во-вторых, золотой. Найти способ заменить достижение поставленных целей другими действиями, приводящими к сходным результатам, и исполнимыми сохраняющимися средствами. Девиз: исход сражения никак не отразится на ходе кампании.
Эти способы все еще посвящены победе на этом же уровне. Они идеальны, но требуют и от начальствующего лица, и от каждого подчиненного известной степени совершенства. Особенно яшмовый. Золотой большую часть требований предъявляет к мозгу командира. Если некто обыденно практикует золотой способ — он непобедим. И он гениален. Из известных вам полководцев к такому типу можно отнести, пожалуй, Субудая, Фабия Кунктатора и Ивана Третьего. За Сунь-Цзы не поручусь — у него поражений, кажется, вовсе не было. Первые три, кстати, прибирали за другими. Если некто обыденно практикует яшмовый способ — он командует идеальной армией. Ну, или флотом. Переоценка сил ведет к катастрофе — это мы наблюдали при Кунерсдорфе.
Другие способы — это всего лишь методы уменьшения вреда от неудачи.
Серебряный — сделать хоть что-то, польза от чего на более высоком уровне превысит вред от потерь при продолжении сражения. Задержать, отвлечь, обеспечить.
Если и этого нельзя, то есть командир не информирован или глуп, или совершенно отсутствует возможность для маневра, то можно еще или спасти свои силы для дальнейшей борьбы, или хотя бы жизни людей, за которых командующий в ответе. Последнее обычно подразумевает капитуляцию.
Если мы подставим тут вместо сражения и кампании стычку и бой, бой и сражение, кампанию и войну, войну и — не рано вам ТАКИМ уровнем мыслить? — исторический период, то поправленные формулировки будут все так же верны для уровней тактики, большой тактики, оперативного искусства, стратегии, большой стратегии и чего-то, для чего в русском языке определения я пока не нашел. Так что идеи эти может применять каждый военный, вне зависимости от рода войск и занимаемой должности…
Величественно и церемонно покинул зал. И сразу же на лестнице сложился пополам от смеха.
— Михаил Петрович, ну скажи, что тебя так рассмешило!
— Портрет, конечно. Что же еще?
Цесаревич Павел зримо поник.
— Я надеялся, тебе понравится.
— А мне понравилось. Мне вообще моя жена нравится. В любом виде. В том числе в фельдмаршальском мундире и перекрашенная под тимматца. А ей такой портрет понравится не очень. Вот я все время и представлял ее реакцию на такой портрет. Полагаю, хохот, несколько нервный, но безудержный. Позволь задать тебе вопрос — почему ты решил ее изобразить именно так и повесить именно в морском корпусе? Моя скромная персона и то более подходит. Виа же из-за неприятностей, о которых я тебе рассказывал, боится любой лужи объемом более стакана.
— Собственно, мы думали, что получишься именно ты.
— Правда? Но почему?
Выяснилось: Павел задумал сюрприз. Портрет Баглира. Сам Баглир был наблюдению недоступен. Потому как воевал с турками. Павел решил действовать методически. Как учил отец. Поговорил с Ломоносовым. Нашел Левицкого, который некоторое время назад писал парадный портрет Виа Тембенчинской — и упросил написать «портрет Баглира» без натуры. Мол, достаточно цвета поменять.
Левицкий, как истый художник, понимал — просто цвет поменять недостаточно. Поэтому Виа на портрете смотрела яростно, стояла в подчеркнуто агрессивной позе — и выглядела очень воинственной. И, пожалуй, излишне угловатой. Но и не более того.
Вот вам и хваленый научный подход!
— Вообще-то Михайло Васильевичу надобно морду расцарапать, — заявил Баглир, — но уж простим ошибку гению. Тебя тоже стоило бы вздуть — да вон какой вырос, выше меня. Потому кулаками не получится, а когти против детей я не выпускаю.
— За что?
— За уподобление несравненной княгини Виа Рес Дуэ Тембенчинской, подполковника гвардии и кавалера дикой лесной зверушке. Со мной ладно, но за честь жены любого загрызу. Ррррр!
Со стороны выглядело грозно. Но Павел знал — раз рычит, значит, в обиду только играет. Именно потому, что не зверь лесной, а рафинированный аристократ, с удовольствием играющий в звероподобие.
— А когда мы уподобляли?
— Мог бы и сам догадаться. Только ведь снова забредешь со своей методичностью куда-нибудь не туда. Вариативный окрас, когда самец одного цвета, а самка другого — дело чисто зверское. У людей по цветам различаются только расы. Если тебя покрасить в желтый цвет, то получится китаец, а не девушка. Так?
— Так.
— Теперь веди — где Левицкий обретается. Пусть напишет для Корпуса другой портрет. А этот я себе заберу…
Лаинский странного зеленого человека был излишне отрывист.
— Знакомый у тебя акцент, — сказал Баглиру Лан, растирая затекшие от повязок руки, — Шианийский? Ассианский?
— Тимматский.
Лан не бросился кусаться, а просто открыл глаза пошире.
— А что ты тут делаешь? Вы же победили!
— Сослали. Я, как видишь, бесхвост.
— Понятно… А как ты приручил этих монстров?
— Взаимно. То есть они меня, я их. Существует, видишь ли, в этом мире государство, которое к внешности подданных относится довольно безразлично. Кстати, я там довольно большая шишка. Собственно, я и собирался вас эвакуировать — у меня образовался хороший кусок земли, почти не заселенный…
— Об этом тебе надо говорить не со мной.
— А с кем? Отвести сможешь?
— Если монстры не перехватят.
— Кажется, мы перестарались.
Император Петр был, как всегда, очень снисходителен. Но Виа Рес Дуэ знала — перестаралась именно она. Мало ли, что идея представить загранице императора Иоанна светочем зла, только и ждущим возможности начать крестовый поход на раскольные папежские земли, первая пришла в голову именно Петру. Ведь предвидеть и предупреждать дурные решения входило в обязанности ее довольно беззубой спецслужбы. А уж то, что со временем Европа будет отчаянно нуждаться в поводе для всеобщей войны против России, догадаться было нетрудно.
Но Виа думала, что у нее есть еще лет десять. Это по меньшей мере.
Логика была проста. Каждая всеобщая война порождала «потерянное поколение». Потерянное, прежде всего, для новых войн. Пока не народятся новые бойцы, новой великой войне не бывать. А потому европейская часть человечества всякий раз впадала в хаос войны на грани веков и посередине столетий. Получалась одна великая война на пятьдесят лет. Поскольку войны бывали затяжными, промежутки мира оказывались не такими уж и длительными. Учитывая некоторую неравномерность, Виа надеялась только на пятнадцать лет передышки. Пять уже прошло.
— Ваша ошибка, государь, только в том, что вы терпите на моем посту вечно беременную бабу.
Император сурово кивнул.
— Это не ошибка, а циничный расчет, — заявил он, — твоя взбалмошность плюс моя тупость — вместе получается идиотизм, приближающийся к гениальности.
— И все-таки они разглядели, что Иоанн сам доведет страну до нищеты, прежде, чем бросится на соседей. А наших соседей другим европейцам не жалко. Зато импорт при Иоанне возрастет. А экспорт снова скатится к сырому железу, пеньке и лесу.
И снова закладывают бомбы под кареты Петра. Несколько раз стреляли в Виа. Причем кого из злодеев не арестуешь — свой, русский. Последнее время косяком пошли монахи. Поддельные и настоящие. Все стойко анафемствуют на допросах, особо упирая на «диавольскую породу князей Тембенчинских». Пытки же к мерзавцам применять было запрещено. А все психологические заморочки, прекрасно действовавшие на людей мирских, фанатиков только укрепляли в злословии.
При этом Виа была уверена — делая хитрый крюк через синодские канцелярии и церковную иерархию, связи заговорщиков выходят не ко второму императору, а к иноземным посольствам и нелегальным резидентурам. Но раскрутить их до конца ни кирасирская агентура, ни белое масонство пока не сумели.
— А может, все-таки, от греха, Ивана того? — хищный жест с выпущенными когтями.
— И за что ты его не любишь? — привычно разыграл удивление император.
— Он дурак.
— Я тоже дурак. У тебя свои недостатки. Только что напоминала.
— Именно. Только ты, Петр Федорович, дурак природный, мозгов мало — так хоть думать пытаешься. А Иоанн исключительно верит-с. А потому в собственных мыслях не нуждается. Исключительно откровениями свыше руководствуется. А которые откровения свыше идут, какие сниже, а какие вовсе на ушко нашептываются — различать не умеет. Зато жизнь ведет святую и суровую. Народом любим. И будет любим, даже если державу по миру пустит!
