Юлии до последней минуты казалось, что она его вытащит, осилит борьбу со Смертью и выиграет. Она смешала всё в один замес: бабок — знахарок, экстрасенсов, сибирские травники… Ничего не помогло. Для неё это было страшным разочарованием. Она молила бога о пощаде, безумно жаждала вырвать его из цепких лап беды. Цеплялась за любую крошечную надежду. Только усилия и надежда разбивалась о стену обречённости. Ему становилось всё хуже и хуже. Страшная неизлечимая болезнь забирала его силы на глазах. От тревог у неё постоянно раскалывалась голова. А он уже не лелеял надежду подняться. Терял её страшно, но стойко. Смотреть на него было тяжело. У Юлии отказывали ноги, при виде его такого. Выглядел очень, очень больным: исхудавший, весь обложен трубочками и аппаратурой, плохо дышал. Рядом с кроватью стоял баллон с кислородом, от которого тянулись трубочки. Кислородная подушка всегда рядом. Но учитывая, что слабость поразила только тело, а ум был ясен и жаждал работы, он бодрился и не в силах выносить вынужденное безделье пытался писать лёжа. Юлия не противилась. "Чего уж теперь-то". Пока есть неукротимое желание работать, человек живёт. Сортируя на тумбочке написанные им листы спрашивала: — "Костя, а это куда? А вот это в какую папку положить?" Она и сама разбиралась, но предоставляла ему возможность быть хозяином положения. Ужасно видеть, как близкий человек страдает, и знать, что ты ничем не можешь ему помочь. Пусть физическую боль ещё как-то заглушали сильнодействующими препаратами, а что было делать с моральными? Он же знал, что уходит. Она не могла не смотреть ему в глаза. Не могла. Поэтому готовя себя каждый день несла в своём взгляде ему надежду. Наблюдая за врачами входившими к нему только с улыбкой и фразой: — Как вы себя чувствуете, Константин Константинович? — Юлия изо всех сил стараясь выглядеть не менее их бодро, улыбалась. Заметив не тронутую еду, врач хмурил брови и считая пульс, поругивал его: — Вам необходимо есть и поправляться, а вы капризничаете, саботажем, понимаете ли, занимаетесь.
Больной терпеливо выслушивал и улыбался белыми губами. Глаза его за время болезни совершенно выцвели. Юлия гладила некогда сильную, а теперь худую почти светящуюся руку и целовала седой висок. Её саму врачи укладывали на больничную койку- давление. Но она уговорила колоть её тут, на ходу. Пока не припечёт совсем она будет рядом или уйдёт с ним. Она опять погладила светящиеся белизной пальцы мужа и подняла тяжёлую голову на профессора.
— И работать столько я не могу вам позволить, — поправляя на носу очки бодро вычитывал медик, кивая на исписанные листы.
— Не вижу смысла спорить…,- отмахнулся он.
Она с надеждой всматривалась в доктора, но лицо врача было не проницаемым.
Какая уж тут еда и причём здесь работа, Юлия всё понимала — игра, притом никому не нужная. Он давно обо всём догадывается, но участвовала в ней. По щекам медленно сползли две горячие слезы. Поспешно отвернулась: "Только бы не заметил". Старалась быть всегда рядом. Первого кого он видел открыв глаза — была она. Её спокойный ласковый взгляд и влажное полотенце ждали его пробуждения.
— Люлю?!
— Я тут, дорогой.
О своей болезни он ни с кем никогда не говорил. И только однажды прошептал ей: "Ты не майся, я знаю, что у меня, хотя мне все врут!" Пальцы переплелись её и его в нежном пожатии. Две её слезы и две его слились в большую горячую каплю. Сложнее всего в такой ситуации излучать оптимизм. Ей нельзя было расслабляться ни на минуту. Собрав всю свою волю в кулак, шутками, лёгкими разговорами, она отвлекала его от тяжёлых дум. А он старательно скрывая своё состояние пытался подбодрить её. Медицина терялась натыкаясь на силу этих двух сильных любовью людей. Аду морозило от страха: чем кончится, маму валил гипертонический кризис, а она обколотая лекарствами рвалась к нему и делала перед ним вид что у неё всё прекрасно.
Болезнь не сделала его не угрюмым не замкнутым, не опустошила внутренне. Приходило много его фронтовиков. Истинные друзья понятно навещали. В этом крылся двойной смысл: отвлекало и утомляло его одновременно. Во время бодрствования около него всегда были люди, но и сестра с уколом наготове тоже. Уходя, вытирая слёзы, просили Юлию крепиться. Что они с Адой и делали, только получалось это не всегда успешно. Слёзы душа не давали дышать. Юлии нужны были сейчас не слова утешения, а чудо, а его не было и не было. Он таял на глазах и только её голос не давая ему уйти возвращал его из забытья. Он просил наклониться и спеть ему тихонько или принимался вспоминать годы прожитые вместе. Их набегало к полсотни. Много и есть чего. Она не отходила от него. Они знали оба, что это конец и старались не расставаться. Силы с каждым днём покидали его, но он, оставаясь Рутковским, стойко снося боль и неизбежность ухода, старался бодриться. Юлия, захлёбываясь слезами, гладила седую с большими залысинами голову и целовала ещё старающиеся жить глаза.
— Люлю, прости, ухожу, оставляя тебя одну. Не плачь, родная моя, крепись.
— Ты не о том говоришь…,- запротестовала она. — Тебя нельзя отпускать одного, ты опять влезешь в какую-нибудь неприятность. — Шептала она, прижимаясь к его исхудавшей груди. — Помнишь, ты просил не отпускать тебя больше никуда одного. Помнишь? Я обещала!
— Это не тот случай, дорогая. Ты нужна ещё нашей дочке, на тебе внуки. Я подожду тебя там. Мне не будет скучно и будет с кем по — стариковски поговорить, меня встретят фронтовики. Всё будет хорошо, моя маленькая, Люлю. Не отчаивайся и не огорчайся, пожалуйста. Мне жаль, что даже своим уходом, я приношу тебе страдания. — Нежно погладив жену слабеющей рукой по плечу, горько вздохнул он. — Как жаль, что я сделал твою жизнь сотканной из обид, несчастной. Как много тебе пришлось пережить со мной…
— Какой вздор ты несёшь. Счастливее меня не было женщины в целом свете. Меня любил лучший мужчина, а я безумно его.
— Покаяться хочу. Ощутив пьянящее чувство всевластия и лживой свободы я наделал много глупостей… Я не должен был принимать твоей уступки, я должен был быть сдержанным и осмотрительным…
Юлия не дала ему договорить прижалась губами к его белым устам. Он осторожно погладил её по голове.
— Дело прошлое… Но скажи. Почему ты осталась со мной
— Какая ерунда тебе лезет в голову. — Начала она, но поймав его просящий жест, согласилась на разговор. — Ну хорошо. Во-первых, любила. Один раз и на всю жизнь. Во-вторых, кое-что поняла. Я объясню. Самая сложная библейская заповедь- заповедь любви. Человек по природе своей эгоист и переломить, заставить себя любить ещё кого-то больше чем себя или хотя бы так же непросто. Любить другого- это ущемлять себя. А ты нас с Адой очень сильно любишь, иначе бы "воробушку" удалось переломить тебя.
