Читаем без скачивания Тайны Второй мировой - Борис Соколов

Подобный подход к феномену русского коллаборационизма предполагает, что не всех коллаборационистов, даже из числа советских граждан, можно считать предателями. Те из них, кто находился во «внутренней эмиграции», рассматривали начавшуюся войну как возможность свергнуть власть большевиков и субъективно-психологически не ощущали себя изменниками Родины. Также и отражение в сознании коллаборационистов стереотипов геббельсовской пропаганды не должно приводить нас к автоматическому отрицанию справедливости критики советской действительности, содержавшейся в коллаборационистских изданиях, равно как и искренности положительной оценки Германии и немцев.

Неизбежность советско-германского столкновения сознавали многие коллаборационисты, связывая с ним надежды на свержение советского строя. Так, командир одного из полков в 15-м казачьем корпусе фон Паннвица полковник И.Н. Кононов еще в конце 30-х годов, в бытность слушателем академии имени Фрунзе, «изучая экономическую и политическую структуру Германии; сделал твердое заключение: война между СССР и Германией неизбежна, как между двумя непримиримыми противниками»{466}.

Полной моральной правоты не было ни за одной из двух сражавшихся коалиций, и русские коллаборационисты это особенно хорошо понимали, изведав прелести советского режима, наблюдая англо-американские террористические бомбардировки, зная об ужасном положении советских военнопленных и о национал-социалистическом геноциде в отношении евреев. Только победа Германии давала участникам РОД шанс свергнуть Сталина и прийти к власти в стране. Для них национал-социалистическая Германия была меньшим злом. Однако преступления Гитлера, бросающееся в глаза сходство двух тоталитарных режимов и сознание того, что приходится сражаться с оружием в руках против соотечественников, создавали чувство моральной раздвоенности, что отражалось и на стереотипе Германии и немцев. Моральной правоты у коллаборационистов не было, но борьба против большевиков давала нравственное оправдание (точнее, иллюзию такого оправдания) сотрудничеству с нацистами.

Плодотворным представляется сравнение образа Германии и немцев, сложившегося у русских коллаборационистов, с образом СССР и русских, характерного для участников антинацистского Сопротивления и немецких коллаборационистов, оказавшихся в советском плену военнослужащих вермахта, ставших членами Национального Комитета «Свободная Германия» и «Союза немецких офицеров»{467}. Германский историк Герд Р. Юбершер отмечает, что «исследование данной проблемы осложняется по причине скудости источников», и потому «речь может идти только о первом приближении к исторической истине, об анализе позиций отдельных лиц»{468}. Это же можно сказать и о проблеме стереотипа Германии и немцев в сознании русских коллаборационистов.

Разные мотивы двигали участниками РОД. Многих из них к коллаборационизму толкнуло стремление спастись от голодной смерти в лагерях военнопленных. Бывший офицер-пропагандист РОА Л.А. Самутин, познавший плен, вспоминал: «В какой-то газете была заметка о выдаче Англией Советскому Союзу русских, уклонявшихся от репатриации. Были процитированы слова одного английского офицера, который из немецкого лагеря для английских пленных с возмущением и негодованием смотрел на ряды русских в немецкой военной форме. Это благородное негодование тем более легко в себе разжигать, когда ни разу в жизни не только самому не пришлось испытать настоящего голода, но даже не пришлось видеть людей, доведенных голодом и лишениями до потери человеческого лица.

Э, господа, господа, одно только можно сказать: «Не судите да не судимы будете!» Англичане в плену были лишены только одного — свободы, но ни голода, ни холода, ни бытовых утеснений, ни потери связи с родиной и семьями не испытывали. Немцы к ним относились иначе, чем к нам, и Красный Крест по отношению к ним исполнял свой долг. Так вам ли судить, господа, людей, уцелевших по воле случая и судьбы в условиях, обрекавших нас всех на поголовную и мучительную гибель?»{469},[35] Другие, в том числе генерал Власов и большинство высших руководителей РОА, к коллаборационизму пришли, прежде всего, исходя из карьерных соображений. Будучи генералами или старшими офицерами, они в плену находились в относительно более благоприятных условиях, чем рядовые красноармейцы, и могли не опасаться голодной смерти, зато сознавали, что на карьере в Красной армии придется поставить крест. Были среди коллаборационистов и идейные противники Советской власти, в частности, командующий ВВС РОА бывший полковник Красной армии В.И. Мальцев. Он, не будучи в плену, сам предложил свои услуги немцам. А бывший майор Красной армии И.Н. Кононов во главе своего 436-го стрелкового полка перешел на сторону вермахта 22 августа 1941 года{470}. Идейными борцами против Советов были белоэмигранты, сотрудничавшие с немцами. К эмигрантам были близки те немногие из коллаборационистов, кто, оставаясь в СССР, вел активную борьбу с коммунистами. Так, терский казак есаул Георгий Гикаев более двадцати лет партизанил на Северном Кавказе, а с приходом туда немцев присоединился к ним и участвовал в формировании терских казачьих частей{471}.

Массовый характер коллаборационистского движения доказывается, в частности, тем фактом, что при отступлении немецких войск из России вместе с казачьими частями ушли десятки тысяч жителей казачьих областей — женщин, детей и стариков. Также вместе с Русской Освободительной Народной армией инженера Бронислава Каминского двинулись на запад тысячи жителей самоуправляющегося района Локоть Брянской области (бойцы Каминского впоследствии влились в 1-ю дивизию РОА). А осенью 1943 года при эвакуации немецких войск с Таманского полуострова в Крым вместе с ними добровольно ушло около 120 тыс. советских граждан, из них более 80 тыс. казаков{472}.

Мы не располагаем никакими объективными данными, чтобы определить, каково было соотношение среди русских коллаборационистов этих трех групп: шкурников, т.е. тех, кто спасал свою жизнь и добывал средства к существованию, карьеристов и идейных борцов[36]. Надо также учесть, что многие участники РОД одновременно руководствовались двумя мотивами. Однако стереотип Германии и немцев для всех трех групп был общим.

Формирование стереотипа Германии и немцев среди русских коллаборационистов

Как вспоминал соратник генерала Андрея Власова член Комитета Освобождения народов России профессор медицины Федор Богатырчук, «большевизм вытравил из нас всякий патриотизм, превратив когда-то столь любимую родину в страну, где возвеличивают чекистов, стреляющих в затылок нашим братьям и сестрам, и где ставят памятники павликам Морозовым, выдавшим своего отца на расправу кремлевским палачам»{473}.

До войны жители СССР практически не имели объективной информации о расовой политике третьего рейха, в том числе о геноциде против евреев и цыган. Сообщения советских газет многие считали преувеличениями, свойственными коммунистической пропаганде. Кроме того, в последние два года перед войной, после пакта Риббентроп — Молотов, критика нацистской Германии в СССР была прекращена. Невозможность иметь положительный идеал в родной стране побуждала идеализировать тех, кто шел войной против ненавистной советской власти.

Имеется достаточно примеров, как население встречало солдат вермахта хлебом-солью, видя в них своих освободителей. Так, по свидетельству американского корреспондента Чарльза В. Тейера, крестьяне одной из деревень к юго-западу от Москвы восприняли начало войны как возможность свергнуть советскую власть: «Наконец-то! Пусть Кремль только даст нам оружие. Мы уже знаем, в кого будем стрелять. Если Гитлер появится на мосту перед нашей деревней, мы все выйдем ему навстречу с хлебом-солью»{474}.

Богатырчук свидетельствует, что в Киеве приход немецких войск оставшимся в городе населением был воспринят как праздник{475}. Следует отметить, что здесь произошел своего рода «естественный отбор». Многие коммунисты и их сторонники смогли уйти вместе с отступавшей Красной армией. Поэтому среди оставшихся на оккупированной территории жителей была выше доля антисоветски настроенных, чем в населении страны в целом. Однако, когда стало ясно, что к славянам немцы, согласно расовой доктрине нацистов, должны относиться как к «унтерменшам», людям второго сорта, и что осуществляются массовые казни евреев, отношение к Германии и к немцам изменилось в худшую сторону.

Русские коллаборационисты стремились разделить нацистский режим и немецкий народ. Тем самым они находили оправдание своему переходу на сторону неприятеля. Коллаборационисты убеждали себя, что они сражаются вместе с «хорошими» немцами против «плохих» большевиков, а потом как-нибудь избавятся и от «плохих» нацистов. По свидетельству Стеенберга, лектор на курсах пропагандистов Русской Освободительной армии, один из будущих руководителей НТС Александр Зайцев (Артемов), попавший в немецкий плен в 1941 году, говорил курсантам: «Свобода слова и печати является одной из основ нового государства. Она дает возможность проверить то, что происходит в стране. Она служит гарантией, что никакие темные махинации правителей или граждан не останутся без наказания. При действительной свободе слова и печати немыслим тоталитарный режим, при котором приходят к власти авантюристы и во главе государства встает какой-нибудь провалившийся семинарист или ефрейтор»{476}. Возможно, Зайцев был знаком с работами Льва Троцкого, употреблявшего термин «тоталитаризм» в статьях конца 30-х — начала 40-х годов применительно к советскому режиму{477}.[37]