отпал от стены. Томас вставил ключ в замок, и вся стена отъехала в сторону. А вместе с этим появился навязчивый, противный запах.
Запах смерти.
Томас не был уверен, что это такое, но он быстро достал из кармана маску и надел ее, на случай если впереди его ждало что-то действительно опасное. Например, ядовитый газ, что казалось до ужаса правдоподобным.
За стеной сидел другой сфинкс, идентичный своему предыдущему близнецу. Томас, несмотря на боль в проколотой руке и жгучие порезы, некоторое время просто любовался сфинксом, прежде чем спросить:
– Можно мне пройти?
Глаза сфинкса зажглись голубым светом.
– Тот, кто меня создает, во мне не нуждается. Тот, кто меня покупает, не имеет во мне необходимости. Тот, кто использует меня, не может меня видеть и ощущать. Что я такое?
Томаса окатило резкой волной изнеможения и фрустрации. «Еще одна загадка». Он ненавидел их. Его усталый мозг ничего не понимал. «Тот, кто меня создает, во мне не нуждается». Многие вещи были созданы для других, но их создателям они были не нужны. «Тот, кто меня покупает, не имеет во мне необходимости». Зачем кому-то покупать что-то бесполезное? «Тот, кто использует меня, не может меня видеть и ощущать». Воздух? Кислород? Нет, все это не имеет никакого смысла. Томасу захотелось закричать на машину, сказать ей, что он выполняет все это, чтобы спасти жизни, так что просто пропусти его. Но Томас знал, что крик не поможет.
Он закрыл глаза и надолго задумался, перескакивая с одной мысли на другую. Нервы горели под кожей. Ему очень хотелось проложить себе путь силой.
«Тот, кто меня создает, во мне не нуждается».
Что такого один создавал, а другой покупал, но никто не использовал? Что можно было использовать, не имея возможности это видеть или чувствовать?
А потом Томас догадался: он совершал ошибку, думая, что последний человек жив.
Томас открыл глаза и сказал:
– Гробница. Táfos.
Сфинкс молчал достаточно долго, чтобы Томас начал сомневаться в собственной логике, но он отказался делать новое предположение. Он был прав. Должен был быть прав.
Сфинкс пошевелился, но его глаза все еще горели неземным голубым светом.
За ним виднелась ужасающая россыпь костей. Костей было так много, что их можно было сложить в кучу, которая доставала бы до колен. Черепа покатились бы, как мраморные шарики. А одно тело, сгнившее лишь наполовину, было с белыми костями, торчащими из-под плоти.
«Еще одно испытание. То, которое все остальные провалили». Их убила загадка или стена за ней?
Томас уставился на стену, но та казалась совершенно пустой и непримечательной. Томас протянул руку, но потом отдернул; несомненно, к ней сразу захотели прикоснуться все эти мертвецы, что приходили сюда до него.
Томас должен был решить эту задачу другим способом. Но, стоя здесь, в окружении мертвых, он понятия не имел, как действовать дальше. Все остальные головоломки были построены на логике и наблюдательности или же были загадками, требующими взгляда на проблему под другим углом…
«Под другим углом».
Он присел на корточки и поднял свою лампу повыше. На стене что-то было, но такое блеклое, что Томас не мог разобрать, что это такое.
Как бы ему ни была ненавистна эта мысль, ему придется опуститься ниже. Лечь на землю и посмотреть вверх.
Лечь, как в могиле.
Томас убрал кости, растянулся на полу и посмотрел прямо на дверь в стене.
На ней и правда оказалась надпись, которую можно было разглядеть только под этим углом. Греческие буквы, которые гласили: «Что легче перышка, но даже самые сильные не могут долго удержать?»
Это было совсем несложно.
– Дыхание, – сказал Томас и не забыл ответить по-гречески: — Anapnoí.
Стена отодвинулась.
Томас поднялся на ноги и вошел в гробницу Герона.
Там кто-то стоял, и Томас остановился, когда стена снова закрылась за ним. Он не мог поверить собственным глазам, потому что ему показалось, что здесь находится кто-то живой.
Нет. Неживой. Но очень похожий на живого. Мужчина в греческом хитоне и накинутой на плечи мантии. Взрослый. Лысеющий. С добрым лицом, округлым животом и тонкими руками. На голову ниже Томаса.
Он был сделан из металла, но так искусно, что на первый взгляд казался скорее творением божественных рук, а не человеческих. Там, где должна быть кожа, он имел текстуру кожи, а металл струился, как ткань. Даже его глаза казались настоящими и будто бы смотрели на Томаса так же пристально, как сам он смотрел на механического стража.
– Добро пожаловать, – сказал страж. Голос звучал странно – как настоящий и одновременно не совсем. Человеческий голос, запечатленный во времени. Он говорил на том же архаичном греческом, как и сфинксы. – Я Герон Александрийский. Вы проделали сложный путь, чтобы найти меня, но все, что вы видите перед собой, – это призрак в металлической клетке. Я записал ритм и тембр своего голоса на восковой табличке. То, что вы сейчас слышите, – это человек, давно обратившийся в прах, но я все же приветствую вас. – Голос изменился. Стал более суровым. – Если вы пришли за богатствами, то знайте, что они могут вам дорого стоить. Если вы пришли за знаниями, возможно, найдете то, что ищете, если вы умны и быстры. Прощайте, незнакомец. Найдите меня в Элизиуме, когда ваше время на этой земле будет сочтено, и расскажите, как вы распорядились всем тем, что я вам оставил.
Голос оборвался. Статуя замерла.
За ней открылась дверь, и там сияли чудеса. «Чудеса». Томас затаил дыхание и почти против своей воли шагнул вперед. Неужели это… неужели это паровая каллиопа Герона? Его механизированное кукольное представление, собиравшее зрителей со всего мира? А та фантастическая машина в углу… Неужели это печатная машина? Похожая на ту, которую они с Джессом смастерили и с которой все началось? Ну конечно, Герон первым додумался бы до такого ценного и важного изобретения.
«Они так долго скрывали его. Даже Герону не доверяли, хотя в Великой библиотеке не было изобретателя, которому бы доверяли больше, чем ему».
Томас едва ли заметил, как за ним закрылась дверь. Воздух, проникавший через маску, пах свежестью, а когда он снял ее, воздух и правда оказался свежим. Томас убрал маску – она все равно скоро перестала бы функционировать – и подошел к паровой каллиопе, позолоченному набору трубок, которые взвивались фантастическим вихрем. Без сомнений, бойлер уже пересох, и Томас не стал нажимать на выключатель, но услышать, как она играет, было бы поразительно.
Томас прошел мимо машины с заостренным стилусом, который был прикреплен к восковой табличке.
– Что это? – удивился он вслух и увидел, как стилус вывел на табличке слова, которые он произнес. Томас говорил по-гречески, и устройство его понимало. Тот самый удивительный механизм, который, должно быть, когда-то записывал голос Герона. Чудо, которое было изобретено еще
