— Скажи, ты хочешь? — настаивал он.
— Хочу, — ответила она едва слышно, — но это невозможно, любимый мой. Если ты сделаешь это, страшные язвы снова покроют мое тело, и я умру. Никто не может победить смерть.
— Но если мы будем бороться вместе, ты и я, — не отступал он, — мы преодолеем все.
— Ты не знаешь, с кем тебе предстоит бороться, — грустно улыбнулась Вассиана, — ты человек, а значит, ты слаб. Все твои слабости известны тем силам, которым ты собираешься бросить вызов, они сыграют на них, и ты предашь меня. Поверь, такое со мной уже бывало. И я не смогу предостеречь тебя, потому что они знают твои тайные слабости, а я не знаю их, и ты сам их не знаешь, вот в чем опасность. Как же ты сможешь уберечься?
— Господь поможет мне, — уверенно ответил Никита. — Я верю в Господа, и он направит мой меч, ведь цель моя чиста, а значит, Бог на моей стороне.
— Что ж, — задумчиво произнесла Вассиана, прижимаясь щекой к его ладони, — коли ты в самом деле думаешь так, как говоришь, возможно, именно в тебе мое спасение. Но если ты кривишь душой, принц Ухтомский, то мне ты хуже уже не сделаешь, но навлечешь на себя и род свой нескончаемые беды, поверь мне. Так что спроси себя, готов ли ты идти до конца, и спроси своего Господа, поможет ли он тебе, когда уже никто из живых не сможет протянуть тебе руку. И тогда решай. На меня не рассчитывай. Я не могу делать то, что хотела бы, и буду продолжать свой путь скитаний и одиночества, покуда ты не вызволишь меня. Так что подумай, принц Никита Романович, стоит ли жертвовать своей молодостью и будущим своим, да и всей своей княжеской семьи ради полумертвой итальянской принцессы, имя которой проклинают даже у нее на родине. Ведь никто не изменит прошлого. Все, что я сделала в жизни своей, останется со мной, все, что я сделала после смертельного ранения своего — останется со мной, все, что я еще сделаю, а я сделаю, не сомневайся, мне не позволят не сделать того, что я должна, никто не помешает мне, даже ты — все это тоже останется со мной. Джованна де Борджа не предстанет, как по мановению волшебной палочки, сияющим белизной ангелом перед тобой, я — черный ангел, Никита, я — падший ангел. Моя жизнь останется со мной, жизнь моего отца, прошлое всего нашего рода. Готов ли ты к этому? И зачем тебе такая печаль в приданое? Не проще ли жениться на боярской дочке Шереметевой, народить с десяток маленьких ухтомских княжат и жить себе припеваючи, не забивая голову канувшими в лету делами каких-то далеких от Московии латинов? А?
— Ты обижаешь меня своими словами, — ответил, выслушав ее, Никита. — Я знаю, были у тебя примеры обмана и разочарований. Но я не зря сказал тебе когда-то, что не желаю походить на какого-нибудь черномазого итальянского Джованни. Быть может, он и продал тебя за драгоценные безделушки. Я — другой. Я из другого теста, если хочешь. Наши калачи, сама знаешь, и покруче, и посытней вашей итальянской макаронной соломки, а каков хлеб, говорят у нас, таков и человек. Так что еще посмотрим, чья возьмет. И не пугай меня лихом понапрасну, у нас на Руси на любое чужое лихо своего вдвойне хватит, так что пуганые мы.
— Ну, так и возьми жену себе под стать, чтоб и телом, и душой добра была, — ревниво подзадорила его Вассиана.
— Нет уж, — беззлобно рассмеялся Никита, — не отлынивай, не отлынивай, герцогиня де Борджа. Уж не знаю, скольким ты Джованни головы закрутила, но, полагаю, бойцов этих, битых тобой, на целый полк хватит, да еще на резерв останется…
— Я жена твоему брату, не забывай об этом, — напомнила ему Вассиана, — венчанная жена, законная.
— Вот это похуже для меня, чем все твои Джованни вместе взятые, и силы поднебесные, которыми ты меня пугаешь, — вздохнул Никита. — Не могу я брату своему подлость делать. Он тоже любит тебя и не уступит. Так что придется тебе решать, кого выберешь. Он ведь не знает ничего о тебе. И я ему не скажу, не волнуйся. Никому не скажу, пока сама не разрешишь.
— А сам-то как догадался? — спросила его Вассиана.
— Сердце подсказало, глаза твои, слова, как говорила ты об итальянке, которую вроде бы и не знала никогда, а будто сама через все прошла, что той пережить довелось. Когда любишь, все замечаешь за любимым человеком, каждый вздох его и каждый взгляд, разве ты не знала этого никогда?
— Знала, — ответила Вассиана, снова опуская голову на его руки, — я и теперь знаю, cara mia.
В дверь постучали. Два коротких удара, затем через некоторое время еще один — де Армес. Не дожидаясь разрешения княгини, он открыл дверь и вошел в спальню. Увидев князя Ухтомского, в удивлении остановился.
— Простите, госпожа, — извинился он, поворачиваясь, чтобы уйти.
— Нет, нет, заходи, Гарсиа, — остановила его Вассиана, — князь Никита Романович только что рассказал мне, как он проводил Виктора до корчмы. Вернулся ли наш свен? Удалось ему выполнить мое поручение?
— Вернулся, — испанец искоса взглянул на смятую постель, потом на терлик Никиты, валявшийся на полу рядом с кроватью, и на губах его мелькнула тонкая, едва заметная усмешка. — Вернуться-то вернулся, — повторил он, — да без глупостей не обошлось.
— Князь, извините нас, — обратилась Вассиана к Никите, — нам с капитаном надо обсудить важные дела.
— Я ухожу, государыня, — Никита поклонился княгине и направился к двери, бросив недовольный взгляд на де Армеса. Свой терлик, лежащий на полу у постели княгини, он позабыл и пошел как был, в помятой темно-синей шелковой рубахе с золотым воротом и бархатных портах, заправленных в сафьяновые сапоги. Гарсиа быстро подхватил терлик и остановил Никиту:
— Сеньор, постойте, — притворно-услужливо поклонился он. — Вы курточку забыли.
Никита, с трудом скрывая раздражение, взял терлик из рук испанца и вышел из спальни Вассианы. Де Армес поплотнее закрыл за ним дверь.
— Так что за глупости? — строго спросила его княгиня. — Тебя я для чего посылала? Как раз для того, чтобы глупостей не было.
— Вот и пришлось вмешаться, госпожа, — пояснил де Армес. — Уж не знаю, за какие заслуги доверяете вы свену столь рискованные дела, но человек он не наблюдательный, по сторонам зевает, опасности не видит, самонадеянность неоправданную проявляет. Чуть не украли у него браслет, которым велели ему с новгородским мужичишкой расплатиться. Если бы не я, не знаю, как бы он из истории этой выпутывался. Да и до дома бы к утру не дошел. Неделю бы еще его ждали, если бы вообще дождались.
— Я ему доверяю, говорила уже, — повторила Вассиана, — оттого, что неизвестен он здесь никому, и лицо у него русское. Мне бы легче тебя везде посылать, так тебя как ни одень, а лицом ты все иноземец, к тому же Андома тебя, хоть персидским шахом наряди во тьме непроглядной, и то узнает. А мне надобно, чтоб он и не догадывался ни о чем. Сговорились они с мужиком?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
