Ахмеду пришлось молча проглотить эту очередную наглость.
— А это еще кто? — раздраженно произнес он, указывая на окровавленного мужика, лежащего перед ним на попоне, наскоро расстеленной на земле.
— Один из наших людей. Он спас мне жизнь в смертельной схватке, когда все остальные, подобранные тобой люди, — Кудеяр особо выделил эти слова, — когда все остальные, подобранные тобой, Ахмед, люди, предали меня и разбежались. А ты что ж, не узнаешь его?
— Я работал не со всеми, — уже совершенно другим, совсем не грозным, а даже слегка заискивающим тоном произнес Ахмед. — Да и у него ведь все лицо в крови. Надо его срочно перевязать.
Ахмед сделал знак своему слуге, чтобы тот немедленно занялся раненым, и обратился к мурзе:
— Пусть отважный мурза прикажет своим туменам начать отход для соединения с главным войском. Мы добыли важнейшие сведения, которые отважный мурза должен как можно быстрее сообщить своему повелителю, великому хану!
Мурза задумчиво поднял глаза к небу, изображая глубокомысленные раздумья. Выдержав паузу, которую наверняка одобрил бы будущий основатель Московского художественного театра, воздвигнутого через триста с лишним лет недалеко от того места, где сейчас стояло ордынское войско, мурза произнес:
— Мы вновь поверим тебе, Ахмед, ибо твоими устами говорит визирь Буслам-паша и сам великий султан Сулейман. К тому же мое войско слишком мало для сокрушения крепости русов: тумены нашего правого крыла так и не смогли пробиться мне на помощь через полк левой руки проклятого князя Воротынского. А посему я вынужден принять твое предложение и приказать моим всадникам идти на соединение с главным войском, пока пожар, зажженный вашими славными турецкими пушкарями, не уничтожил нас всех.
Ахмед лишь молча поклонился в ответ на речь мурзы, в которой тот совершенно недвусмысленно давал понять, что свою неудачу под стенами Кремля спишет целиком и полностью на турецких военных советников, артиллеристов и незадачливых предводителей правого крыла ордынского войска. Бунчук мурзы с тремя белыми хвостами взвился вверх, проревели длинные трубы, и колонна крымской конницы, дружно поворотив назад по долгожданному сигналу, галопом понеслась прочь из горящей Москвы.
Толпа беженцев, пытающихся вырваться из охваченной пламенем столицы на север, мимо Кремля, все накатывала и накатывала на левый берег реки Неглинки. Мост был забит до отказа, вот-вот готов был рухнуть, и казалось, что движение на нем остановилось. Слева и справа от моста люди стояли вдоль берега по горло в воде, но на них напирали сзади, сталкивали на стрежень. Те, кто не умел или уже не мог плавать, захлебывались, тонули, их трупы несло течением, наваливало на стоявших на отмелях еще живых людей.
Анюта изо всех сил работала локтями, изворачивалась гибким телом, и ей пока удавалось сохранять вертикальное положение, избегать угрозы быть затоптанной. Она не видела, что происходило впереди, просто двигалась вместе с толпой, боролась за свою жизнь. Внезапно девушка почувствовала, что ритм движения людской массы, к которому она уже приноровилась, как-то нарушился. Чуть повернув голову, Анюта увидела, что по самой середине забитой людьми улицы движется карета, запряженная шестериком. Мощные упитанные кони, хрипя в постромках, раздвигали, топтали оказавшихся на их пути людей и несли карету с довольно приличной скоростью, оставляя за собой раздавленные тела. Тех, кто пытался зацепиться за карету, били саблями, пиками и кинжалами здоровенные форейторы в иноземной одежде, укрывшиеся внутри за дверцами, стоявшие на высоких запятках и козлах.
Карета поравнялась с Анютой. Девушка увидела, что стоявший справа рядом с кучером иноземец в красивой блестящей кирасе в очередной раз взмахнул саблей и безжалостно опустил ее на головы бабы и двух мужиков, схватившихся было за подножку.
— Ах ты сволочь иноземная! — внезапно выкрикнул оказавшийся рядом с Анютой молодец в красной рубахе с оторванным рукавом. Он привычным движением выхватил из-за пояса длинный нож и снизу вверх всадил его форейтору под кирасу, прямо в пах. Видимо, молодец сам хотел вскарабкаться на козлы, но не смог, поскольку тело убитого им форейтора грузно повалилось прямо на него. Анюта мгновенно втиснулась на освободившееся пространство, легко вскочила на передок рядом с кучером. По дороге она еще успела подхватить саблю, выпавшую из руки иноземца. Кучер, не выпуская вожжи из рук, хотел было столкнуть девушку локтем вниз, но Анюта ловко увернулась и тут же острием сабли кольнула человека, пытавшегося вскочить вслед за ней. И рубанула наотмашь вниз, потом еще, и еще. Кучер покосился на нее, пробормотал какую-то непонятную фразу на своем языке.
— Молчи, рожа немецкая, если жить хочешь! — рявкнула Анюта, не переставая орудовать саблей.
Кучер, по-видимому, понял ее или просто сообразил, что все равно остался без защиты справа, и пусть уж лучше его прикрывает эта кошмарная, явно безумная русская девица, чем вообще никто.
Карета продолжала двигаться в толпе, сметая всех на своем пути. Она въехала на забитый людьми мост, своим напором увеличив давку. Перила моста не выдержали, треснули сразу в нескольких местах, люди посыпались в воду, на головы тех, кто стоял в воде или плыл по стрежню. Но экипаж, влекомый шестеркой коней, уже благополучно выехал на противоположный берег.
На этом берегу, за мостом, густой толпы уже не было, к карете никто не кидался, и Анюта опустила саблю, присела на козлы рядом с кучером. Однако пожар охватил уже и северные посады. Кучер, видя впереди огонь, инстинктивно натянул было вожжи, но изнутри кареты раздался истеричный женский крик, и он вновь послал коней вперед, в задымленный проем большой улицы, хлестнув коренника длинным кнутом.
— Что, иноземную королевну везете? — с ненавистью крикнула Анюта, обращаясь к кучеру, и грязно выругалась, взяв саблю на изготовку.
Перед ее глазами вновь предстала картина, мучившая девушку почти полгода: она сама в рваном полушубке и лаптях возле своего покосившегося домишка и прекрасная всадница на вороном коне, невеста Михася, в собольих мехах с невиданной прической.
Кучер с опаской покосился на окровавленный клинок и торопливо произнес:
— Мой хозяйка есть не королев, а маркиз, жена Генрих Штаден, любимый опричник ваш царь Иван!
Анюта успокоилась, опустила саблю. Девушка почему-то вспомнила, как однажды за полночь в ските отец Серафим и Михась, думая, что она спит, тихими голосами обсуждали опричников, называя их сбродом. Среди этого сброда были князья и бояре, такие как Вяземский и Басмановы, и безродные выскочки, и даже немцы. Немцев, которые лютовали и грабили не хуже своих русских подельников, государь Иван Васильевич особенно привечал, поскольку уж их-то трудно было заподозрить в каких-либо родственных связях с ненавистными царю боярами. И лекарь у государя был немец, да и сам государь часто утверждал, принимая иностранных послов, что он-де вовсе и не русский, а потомок римских цезарей и германских императоров. Отец Серафим и Михась не могли понять, чего в этих странных высказываниях царя было больше: сиюминутного политического лукавства (наш царь претендовал на польскую корону) или глубокого презрения к собственному народу.
