Карета стремительно въехала в улицу. Многие дома на ней уже горели, но улица была широкой, и кучер, нахлестывая лошадей, надеялся проскочить сквозь этот пока еще не сильный пожар. Внезапно один из домов, мимо которого они проезжали, вспыхнул ярким пламенем. Над его рухнувшей крышей поднялся столб огня. Под порывом ветра этот огненный столб вдруг накренился, полыхнул поперек улицы, и его языки лизнули карету. Тонкие деревянные стенки, покрытые затейливой резьбой и лаком, запылали в одно мгновенье. С дикими криками посыпались с подножек и запяток форейторы, превратившиеся в живые факелы в своих шелковых штанах и камзолах.
Когда запылала карета, Анюта инстинктивно бросилась вперед, на круп правого пристяжного коня. Сзади раздались предсмертные вопли заживо сгорающих в карете людей, и она, подчиняясь все тому же инстинкту, который вел ее через смертельную давку в толпе беженцев, не раздумывая, принялась обрубать саблей постромки. Освобожденный пристяжной, храпя и визжа, рванул вперед, подальше от обжигающего пламени. Анюта вцепилась в гриву, распласталась на конской спине. Бросив взгляд через плечо, девушка уже не увидела кареты, только огромный костер, в котором сгорели лошади и люди. Она сама получила ожог на спине, но пока не чувствовала боли, так же как не замечала многочисленных синяков и ссадин, покрывавших почти все ее тело. Анюта крепче сжала пальцы, державшие гриву, изо всех сил напрягла ноги, обхватившие конские бока. Ее мозг, ее мышцы сосредоточились лишь на одном: как бы не упасть с коня. А конь, даже не пытаясь скинуть почти невесомую всадницу, во всю прыть помчался прочь из горящих московских посадов.
Анюта вдруг почувствовала, что дыма вокруг больше нет и нестерпимый жар не обдает ее со всех сторон. Она, как в сказке, вмиг очутилась совсем в другом мире, где сияло солнце на голубом безоблачном небе и ярко зеленела молоденькая трава. В этом мире не было жуткой толпы мечущихся в страхе людей. Конечно, беженцы на большой дороге были, но Анюта их просто не замечала, потому что, во-первых, их было относительно немного, а во-вторых, они разбегались в стороны от бешено скачущего коня. Конь же, не стесненный сбруей, под влиянием страха и боли несся не останавливаясь все вперед и вперед, не сбавляя прыти.
«Я спасена! — подумала Анюта. — Однако пора мне спешиться, испить воды. А то жарко, да и пальцы что-то совсем затекли. А вот и какие-то повозки впереди. Наверняка там есть вода. Остановлюсь, попрошу напиться. А если не дадут, то я всех саблей по головам, как тех людей на мосту!» Девушка забыла, что у нее уже нет никакой сабли. Она бросила покрытый кровью клинок сразу же после того, как обрубила постромки и прыгнула на спину пристяжного, схватила его за гриву. Так же Анюта не стала задумываться, каким образом она остановит понесшего коня, у которого нет поводьев. Поравнявшись с вереницей закрытых боярских возков, она просто разжала пальцы, соскользнула на один бок и на всем скаку полетела на землю, головой вперед. Последнее, что она увидела, было до боли знакомое женское лицо, выглядывавшее из-за занавески в окне одного из возков. Именно это лицо не давало Анюте покоя все последние полгода, преследовало ее в самых ужасных снах.
Проводив Михася на службу в Кремль, Катька и Джоана вернулись в усадьбу боярина Ропши. Не успел их возок въехать во двор, как с юга донеслись пушечные залпы, возвестившие о начале вражеского приступа на столицу. Вскоре старый леший — наблюдатель на сторожевой вышке доложил боярину, что «горят московские посады, причем не только южные, но даже северные, и весь город, включая нашу усадьбу, вскоре будет охвачен огнем».
Выслушав доклад, Ропша повернулся к стоявшей рядом с ним Катерине:
— Так ты, дочка, опасалась именно этого, когда давеча просила меня подготовить кареты для срочной эвакуации?
— Нет, боярин, — честно призналась Катька. — Вернее, я не знала, конечно, что именно предпримет враг, но, судя по рассказам Фрола о тактике турков, направляющих ордынский набег, предполагала какой-нибудь совершенно неожиданный удар с их стороны.
Ропша кивнул и скомандовал своим людям рассаживаться в возки и телеги, на которых уже было уложено самое необходимое имущество и запас продуктов. Вскоре довольно длинный обоз, покинув обезлюдевшую усадьбу, покатил через северную окраину Москвы к большой дороге. Боярин и его «двор» медленно двигались в потоке беженцев, казавшемся им плотным и густым. Но они не видели, что творилось на юге и в центре столицы! Оттуда вместе с клубами дыма и волнами жара до них докатывался грандиозный оглушительный гул. В этом закладывающем уши, гнетущем душу гуле слились воедино гудение пламени десятков тысяч горящих домов и крики сотен тысяч погибающих людей.
Джоана, сидевшая в одном возке с Катькой и Ропшей, была бледна и подавлена. У себя на родине она, конечно, слышала о больших пожарах, иногда случавшихся даже в самой столице, Лондоне, но такого разгула огненной стихии, как сейчас, Джоана и представить себе не могла. Все-таки в городах Англии большинство домов были каменными, и огонь охватывал их не так быстро, давая людям шанс потушить пламя до того, как оно перекинется на другие строения. А здесь на подступах к пылавшему городу еще и стоял враг. И в центре этого города, в цитадели, называемой Кремлем, под прицелом вражеских орудий находился ее жених, которого она лишь вчера обрела вновь после долгой ужасной разлуки.
Ропша и Катерина, конечно, понимали состояние Джоаны и как могли старались ее успокоить. Они, разговаривая будто бы между собой, напрямую не обращаясь к Джоане, доказывали друг другу, что московский Кремль — одна из самых мощных крепостей Европы и с тех пор, как были возведены каменные стены, враг ни разу эту крепость штурмом не взял. И хан Тохтамыш захватил Кремль лишь с помощью предателей, открывших ему ворота. Но сейчас-то на страже ворот стоят не кто-нибудь, а лучшие бойцы дружины Лесного Стана, которые чуть больше недели тому назад успешно отбивали в течение суток атаки стотысячного ордынского войска, причем оборонялись они не в мощнейшей крепости, а всего лишь на лесной засеке на Оке-реке. Так что никакой враг, да и никакой пожар не страшен кремлевским стенам, и надежно укрытые за ними дружинники останутся, как всегда, целыми и невредимыми.
Джоана, конечно же, прекрасно понимала, зачем и для кого ведется этот разговор, но она почему-то верила каждому слову, и заполнившая ее сердце черная тоска постепенно отступала.
Наконец обоз боярина Ропши выбрался из задымленных московских посадов на большую дорогу. Скорость его движения при этом почти не увеличилась. Громоздкие крытые боярские возки и нагруженные телеги еле тащились в потоке беженцев. Они отъехали от окраины Москвы примерно на версту, когда сзади раздались тревожные крики и приближающийся бешеный стук копыт. Катька вынула из кобуры пистоль и отодвинула занавеску в окне возка, собираясь выглянуть наружу. Сидевшая напротив нее Джоана, уже не такая бледная и удрученная, как в начале их отъезда, тоже нагнулась со своего сиденья, чтобы лучше разглядеть происходящее.
