— Здравствуй, Хуан!
— Привет, Дик, я слышал, что ты едешь с нами, но тебя совсем не видать. Миму говорила, будто ты болен.
— Так оно и есть, я было малость прихворнул, а сейчас все на месте… Есть дело, Хуан, только потише, оно не для чужих ушей.
— Ладно, Дик, давай выкладывай, но прежде скажи, что ты думаешь обо всем этом?
— О чем?
— Да о проповеднике, который сиганул с корабля!
— Ах, этот! Мало ли сумасшедших проповедников в мире, я на них насмотрелся и знаю, что в жару, когда у них мозги совсем плавятся, ничего хорошего не жди.
— А меня он удивил!
— Нечего удивляться, Хуанито, я знал одного такого, который каждую неделю вешался перед толпой, и ничего не получалось: рвалась веревка, но все ходили слушать проповеди, пока его не разоблачили — веревка у него оказалась специального изготовления.
— Нет, Дик, то был шарлатан, а это человек серьезный, перед тем, как свихнуться, он заходил ко мне. Чинно так посидел, выпил свой кофе и, вот видишь, неожиданно свихнулся, а возможно, ты прав, что это жара на него так подействовала, у людей умных да образованных мозги — самое слабое место: таят на солнце.
Дик внезапно насторожился.
— Он пил твой кофе, Хуанито?
— Конечно. Чей же еще?
— Эту банку ты принес снизу, из холодильного отделения?
— О-ля, Дик! Ты все знаешь!
— Да, малыш, не все, но многое. Я знаю везение и неудачи, деньги и нищету, радость и слезы… Слезы Большого водопада… ты слышал когда-нибудь о Слезах Большого водопада?
Хуанито покачал головой, а усач внимательно взглянул на Дика.
— Вот тебе деньги за десять таких банок, мальчик, я ее забираю.
Хуанито спрятал деньги в карман, пожал плечами и улыбнулся.
— По-моему, вас с Миму тоже хватил удар. Это четвертая банка, которую вы сегодня у меня покупаете. Я не знаю, зачем вам оно нужно, но раз берете, стало быть, нужно. Я-то не остаюсь в накладе… Сеньор, ваш кофе готов, вы, кажется, просили по-турецки?.. А теперь, Дик, скажи, что за дело у тебя ко мне и почему бы…
Но Дик не слушал буфетчика. Как кот в засаде, следил он за тем, как посетитель медленно подносит чашечку к своим тщательно подстриженным и расчесанным усам.
Глухо заурчав, Дик выпрыгнул из-за стойки и, подлетев к усачу, вышиб чашку из рук. Затем схватил банку и выбежал из бара.
— Бешеный! — крикнул ему в догонку возмущенный Хуанито.
Но Дик уже был далеко. Он бежал широко и свободно. Счастливый Охотник, настигший Дичь.
«Все. Точка. Теперь притаиться и ни-ни! Миму сумеет спрятать и меня, и заветную баночку. На берегу нас ожидает богатство, а до берега рукой подать. Все. Точка!» Дик слетел по трапу, но вынужден был невольно прервать свой стремительный бег. Прямо перед его носом вынырнула спина Альдо Усиса, который, выкрикивая непонятные угрозы, скрылся за поворотом с очередной партией огнетушителей.
Тронувшийся на огнетушителях техник-смотритель еще на бегу пустил в дело один из своих фетишей. Так и несся он, выбрасывая пузырящуюся мыльную пену.
После него на пустынной в этот предвечерний час палубе осталась большая продолговатая лужа.
48
Дик остановился перед этой лужей, в которой уже плавился закат, обдумывая наиболее подходящие пути для ее форсирования.
Звонко щелкнул дверной замок, и на палубе появилась Мимуаза.
Пена в луже Альдо Усиса печально вздохнула и опала. Предусмотренный для беспрепятственного стока наклон палубы погнал жидкость к широкому желобу.
Мимуаза вышла из отсека, в котором находились каюты высокого начальства «Святой Марии». Щеки розовели, мокрые глаза сияли. Она радостно размахивала заветной сумочкой, шаг ее был решителен и целеустремлен. Подойдя к оставленной Альдо Усисом луже, она остановилась и увидела на другом берегу своего Дика Рибейру. Кладоискатель прижимал к сердцу заветную банку с зернами «бонц».
— Дик! — Миму рванулась вперед.
Ах, эта ужасная, скользкая, точно намыленная, поверхность! Шлеп! Мимуаза довольно некрасиво растянулась на животе, сумка выскользнула из рук и заскользила по направлению к Дику.
— Долли! — Дик бросился на помощь.
Ах, эта безобразная, льдистая, лишенная намека на трение плоскость! Рибейра упал, больно ударившись о палубу коленками и локтями. А драгоценная банка вырвалась из рук и полетела к донье Долорес Марии ди Мимуазе.
Удивительная трагичная симметрия была в этом падении.
На одном берегу лужи барменша безуспешно цеплялась за скользкую палубу и нетерпеливо дрыгала пухлыми ножками, на другом бессильно распластался золотоискатель.
С одной стороны лужи на уровне палубы — огромные темные глаза Миму, ее черные, удивительно расширившиеся зрачки. Это было смешно и чертовски обидно…
С другой стороны на уровне палубы — оскаленные зубы Дика. И как раз посередине лужи между двумя дергающимися телами заветная сумочка медленно подъезжала к заветной баночке. Встретившись, эти предметы взаимно погасили наступательную скорость и прекратили свое движение относительно палубы, подтвердив тем самым релятивистский принцип Галилея.
— Ложись на спину, потом садись! Иначе мы не встанем, — посоветовал уставший от проклятий Дик.
Они попытались перевернуться. Маневр удался. Потом они сели и, переведя дух, приступили к вставанию.
В этот миг кладоискатель ощутил легкий толчок, такой, словно на корабле притормозили машину.
Был ли толчок или нет, трудно сказать. Никому это не известно, да потом никто особенно и не допытывался.
Известно только, что в этот миг штурман «Святой Марии» вышел проверить местоположение судна. Вооруженный допотопным секстантом, он стоял, отдаленный от лужи Альдо Усиса тремя палубами и множеством деревянных, металлических и административных перегородок. Возможно, что этот молодой и красивый штурман и приказал сбавить обороты на валах двигателей «Святой Марии», а Дик ощутил перемену скорости как толчок. Это особенно обидно своей бессмысленностью. Судно было оборудовано совершенной радионавигационной системой, которая делала полностью излишней работу штурмана. Но ведь вполне возможно, что никакого толчка на самом деле не было, что Дику это просто показалось.
Одним словом, когда Дику и Мимуазе удалось подняться во второй раз, они увидели, что заветные сумочка и баночка медленно дрейфуют к бортовому желобу, по которому тихо лилась в океан желтая водица.
Крупный план:
Огромные расширившиеся зрачки Мимуазы.
Широко открытый рот Дика Рибейры.
Дружно вскрикнув, они бросились к борту.
Была еще крохотная, микроскопическая доля надежды. Сумка и банка не пролезут в бортовое отверстие, застрянут, останутся на корабле. Но бутерброд упал, как всегда, маслом вниз.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
