тормашками, пока снова не взлетели. Это была анфилада мраморных залов.
Вместо неба над головой изгибались арки из чёрного камня с розовой жилкой. Естественный свет, проникая снаружи, множился на сверкающих стенах и зеркалах купелей. Мы приземлились в пещере гидротермальных источников. Пар клубился над густыми конгломератами соляных сталагмитов, разделявших бассейны.
— Арки сдерживают влияние гидриллия, — Кайнорт коснулся воды. — Не горячо и не холодно, а в самый раз… девайся.
— Серьёзно?
Бритц отступил и принялся разглядывать стены, будто на них развесили музейную живопись:
— Я хотел бы, — сказал он пространно. — Но мы здесь приходим в себя, помнишь?
Солевой бортик купели был такой тёплый. Я сбросила комбез и скользнула в воду — настоящую воду! — задыхаясь от восторга. Купель наполняли пузырьки углекислоты, да так густо, что я лежала будто в газировке.
— Полегче? — Бритц вернулся и присел на край моей купели. Вода была непрозрачна из-за пузырьков, но я напряглась, когда его рука легла рядом с моей.
— Нет. Теперь я не засну от фонтанирующей радости, какая разница?
Я не убрала руку. Почему-то знала, что если уберу, он обязательно уйдёт. И только поэтому разрешила остаться. Никогда не поздно передумать, если есть выбор.
— Ты переживаешь самый дурацкий возраст, Ула. Да ещё в такое дурацкое время. Это, должно быть, похоже на лихорадку: когда любое касание взвинчивает, подбрасывает тебя или роняет. Чтобы отдохнуть, нужно поймать равновесие.
— А ты помнишь себя в девятнадцать?
— Нет, — ответил Бритц спустя какое-то время. — Когда с пелёнок ты уже знаешь, что почти бессмертен, а позже выясняется, что принадлежишь к привилегированной касте, это тебя подрывает. Одному богу известно, чем я был в девятнадцать. Определённо не слезал с тяжёлых наркотиков, раз ничего не помню. Предполагаю беспробудное пьянство, безудержный промискуитет и безнаказанное мародёрство. Нормальная юность минори. Вряд ли я обделял или сознательно ограничивал себя хоть в чём-нибудь.
— Убийства?
— Обязательно.
— Разбой?
— Спрашиваешь.
— Оргии?
— Скорее всего. Так что я помню себя ребёнком и потом… — он задумался, хмурясь, — лет с пятидесяти.
Мысли текли несвязно. Я держалась за голос эзера, как за якорь, чтобы не заснуть. Кайнорт задумчиво водил рукой в барашках пузырьков, и вода ласкала меня от движения его пальцев. Вечно аккуратные, волосы Бритца завились от тёплого пара. Пришедшие вдруг на память лица Волкаша и Берграя, бесспорно красивые, теряли совершенство на фоне минори, как живые цветы на фоне математики. Черты Кайнорта рядом с Берграем выглядели более мужскими, строгими, а рядом с Волкашем — более правильными.
— И в пятьдесят ты стал… вот таким?
— Конечно нет. После сорока эзер переживает вековую жажду авантюр, потом ломку по власти. И чем ты богаче, тем раньше приходят апатия от пресыщения или депрессия. Как повезёт.
— А дальше?
— Не знаю.
Он встал, вытряхнул портупею с керамбитами и отстегнул кобуру армалюкса. На моих ресницах оседал пар и прикрывал их своей тяжестью.
— Отдыхай, — стоя позади, Кайнорт расправил мои волосы на кромке купели. — Только осторожно…
Я не спала почти двое суток. Я не спала нормально три месяца. Как только ресницы смежились, тело растеряло волю и контроль. Свет пещеры сквозь веки задрожал розовым. Красным. Привиделись коридоры, сужающиеся, сжимающие плечи. Хватающие за горло.
И я произнесла. Имя.
Сию же секунду меня схватили за волосы и потащили под воду. Бритц топил меня, душил, а я барахталась и царапала солёные скользкие камни. Он кричал: «Говори где!», и я кричала тоже, но от ужаса не слышала собственного голоса. Он бил меня головой о самое дно. Я больше не могла сопротивляться. Вдохнула углекислых пузырей, и тьма взорвалась, а вместе с нею…
— … не засни в воде.
Меня подбросило в купели. Я вертелась и соображала, что произошло, цепляясь за сталагмиты. Кайнорт стоял там, где я видела его… секунду назад, в начале фразы.
Это был сон. Сон длиною в секунду! Не может быть. Провела рукой по волосам: сухие. Сухими были и манжеты эзера.
— Оставлю тебя ненадолго, — сказал он ровно. — Я ведь тоже давно не мылся водой.
Уровнем ниже купелей были бассейны поглубже. Бритц спускался, а я следила за ним из своего угла, устроив руки на краю бортика и положив на них подбородок. Что-то скребло меня. Что-то изменилось в его облике за ту ужасную секунду. Что?
На краю бассейна он обернулся стрекозой и кинулся в воду. Крылья рассекли поверхность голубого зеркала. Стрекозы слыли искусными охотниками, и предки Бритца, должно быть, ныряли так за головастиками. Четыре крыла, как драгоценные витражи, расправились и заскользили под слоем воды, словно под огромным увеличительным стеклом. Проплывая над янтарно-красным дном пещеры, Кайнорт застыл на секунду. Я вспомнила его в карамели. Стрекоза поплыла глубже и скрылась в водовороте пузырьков. У дальней стены, где фонтан взлетал до потолочных арок и ронял ливень назад в бассейн, Бритц вынырнул человеком. Одежда свернулась в позвонковый чип. Эзер не смотрел вверх. Но и не красовался, переодеваясь, хотя знал, что я не выпущу врага из поля зрения. Вывод меня опечалил. Внутри и снаружи — всё в Кайнорте балансировало между слишком и недостаточно.
«…а в самый раз».
Через несколько минут он ждал у расщелины. Спрятал руки в карманах, но шесть жутких лап раскрыли объятия мне навстречу:
— Полетели спать, Ула.
Я подошла вплотную и стояла так, разглядывая мрамор на полу. Перечисляя про себя, сколько зла причинил Бритц. Но я так долго была не я, что что как будто и не мне. И только когда ненависть достигла прежней, партизанской отметки, я с начисто отмытой совестью обхватила эзера за пояс и уложила голову ему на плечо. Шесть лап, как переплетения терновника, сомкнулись на моей спине. Кайнорт обратился, едва моя щека коснулась ткани его рубашки.
Уже в постели я вспомнила. В одной грустной сказке розовый куст убил птичку, которая рискнула петь в его шипах. Мне следовало помнить об этом и держаться тем дальше от зла, чем оно совершеннее.
* * *
По правилам реванша участникам разрешалось нанести броню и надеть только два орудия: по одному на лапу или в нашем случае — хвост. Причём одно орудие должно было остаться с прежнего боя. Единогласно выбрали сварку. После ужина мы устроили мозговой штурм, не знавший равных по контрпродуктивности. Пенелопа и Кайнорт заливали в себя кровь банку за банкой. Крус браковал
