— Люди Ладони стояли, кто-то из них значит. Да вон и они — Болячка и Репей, глянь налево!
Хвост обернулся и увидел, чуть в стороне от тропы, тела двух товарищей, карауливших ночью. Одежду с обоих уже успели стащить. Рассмотреть мертвых, чтобы понять, как и чем их убили, Хвостворту не успел — шаг сбавить не давали ни на миг.
— Проспали, видать. — сказал ему Селезень. — Хочешь, отблагодари их теперь.
— Их теперь хоть заблагодарись — сказал Хвостворту — Толку не будет. Да может, и не проспали, раз их прирезали. Так бы — могли как нас теперь, взять тепленькими, да гнать…
— А не Царапину ли нам поблагодарить? — спросил Тунганыч, выросший в Новой Дубраве сын пленника-степняка. — Он последний пришел, он и привел за собой хвост!
— Мог и не он. — сказал Селезень — давно тут стояли, и много успели нашуметь…
— Эй! Скажи пусть молчат! — по-бенахски крикнул шагавший поодаль воин псарю, который вел в поводках двух собак.
— Взять! — приказал захребетник. Кобелища размером с телят ощерили клыкастые пасти, и глухо рыча кинулись на Хвостворту. Тот с испугу отшатнулся в сторону, но вожатый держал поводки крепко.
— Рядом! — скомандовал он, и псы тотчас заняли свои места, и шли дальше смирно, словно те же телята. — Ты! Боярин велит тебе хайло закрыть!
«Без тебя, придурка, знаю, что там твой ведьмин боярин крякает!» — зло подумал Хвостворту. За три года на войне он хорошо освоил бенахскую речь. Поэтому, и еще за редкую удаль, его даже отряжали на особенные опасные задания — Хвост с несколькими другими сорвиголовами переодевались в бенахскую одежду, и проникали в поселения, а то даже в воинские лагеря. Там они, прикинувшись бенахами или захребетскими, свободно, не таясь, бродили, сидели в трактирах, болтали с врагами о всякой всячине, пили с ними вино и метали кости, разузнавая между болтовней нужные сведения. Тут как раз сослужила службу Хвосту его шепелявость — дубравского говора за ней было почти невозможно разобрать.
В отряде, захватившем добытчиков, было человек сто или сто двадцать. Из них бенахов оказалось десятка три, не больше. Остальные — захребетники и незнакомцы. Среди последних попадались такие диковинные господа, которых бывалый Хвост видел впервые. Недалеко от него, по правую сторону, шли двое в пестрых безрукавых рубахах поверх лат, оба гладко выбритые. На широких кожаных ремнях с увесистыми пряжками висели мечи — на целую ладонь длиннее ратайских или бенахских. У одного, толстощекого и широкоплечего, на голове был шлем, схожий с днищем от ведра. Второй иноземец — повыше и худощавее, рыжеволосый и рыжебровый, несмотря на утреннюю сырую прохладу, шел с непокрытой головой. Щекастый что-то рассказывал на своем незнакомском языке. Говорил он быстро, весело и с жаром, а рыжий в ответ скалил огромные желтые зубы, развязано кивал башкой, и временами отвечал что-то, так же непонятно. На пленников эти двое вовсе не смотрели, словно дела никакого у них тут не было.
«Эти, видимо, из тех самых незнакомцев, про которых Царапина вчера рассказывал — думал Хвостворту — Какой леший их сюда занес!»
Дела у короля шли плохо. От собственной его рати, за пять лет сражений, остались почти что одни знамена. Бенахские князья, совсем не желавшие смерти в бесплодной войне, и видевшие бессилие короля их принудить, запирались в своих родовых замках. «Война добрая, когда идешь в землю врага, берешь там добычу, дань и пленников, и возвращаешься целый назад. А если защищаешь подданных короля, не можешь взять в их селениях ни добычи, ни дани, ни пленников, а вернешься назад или нет — неизвестно, то добрая ли такая война?» — говорили господа. Горожане, уже отдавшие на войну много денег и людей, встречали королевских посланников неприветливо, говорили им о бедности и скудности, и провожали без людей и без денег. «Раньше мы жили в покое, и богатели от торговли с ратаями, для чего нам умирать и разоряться от войны с ними? Чтобы его величеству прибавилось подданных?» — так рассуждали городские отцы на совещаниях.
Только захребетники, боявшиеся княжеской мести, твердо стояли за продолжение войны. Но даже вкупе с их ополчением сил у короля было недостаточно. Поэтому, откуда мог, он доставал серебро (добрую половину которого собирали всей землей те же захребетники) чтобы нанимать войско и закупать оружие в закатных странах.
Прошагав чуть ли не пол-перехода, вереница пленных и их пленителей выбралась из леса на широкое ровное место. Здесь их ждали коноводы с привязанными лошадьми под седлами, возницы на телегах, охрана и обозные. Всего — еще сотня человек при полусотне коней, и десяток повозок. Здесь пленных обыскали снова, на этот раз — еще тщательнее, забрали все сколько-нибудь годное, даже одежду и сапоги, у кого были получше. Взамен позволили обмотаться и обвязаться всяким тряпьем. С Хвоста сняли его кожаные чеботы и меховые пимы, а взамен подарили кусок рогожи. Хвостворту разорвал это чудо надвое и перевязал поверх портянок. За свой неновый, но добротный полушубок он получил драную-передраную лохмотину. Такую ветхую, словно она год лежала в сенях и об нее вытирали ноги. Но и этому приходилось радоваться — вместо шапки он вообще получил на голову одно Вечное Небо. На сани рассадили знатных пленников и сложили добычу. К другим привязали цепочками остальных «стреженцев» — так захребетники и бенахи стали в войну называть без разбору всех ратаев «с той стороны» Сами победители рассаживались в седла. Двум незнакомцам, примеченным Хвостом, слуги спешно подвели иноходцев. На ломаном бенахском рыжий объяснился со старшинами отряда, сетовал что «никакого подходящего события не случилось»
«Мечом он не вволю намахался, хорек ниоткудашный! — зло подумал Хвостворту — Ну подожди, наши придут — будет тебе такое подходящее событие! Радуйся тогда, если ноги унесешь за свои семь морей!»
После рыжий, вместе с толстомордым товарищем и большей частью прочих всадников укатили прочь, с ними увезли в повозках и больших дубравских бояр, угнали коней. Остальных пленников снова выстроили в колонну и медленно повели вслед отбывшим господам.
Солнце, светившее с утра, теперь спряталось за сплошным светло-серым облачным пологом. На голых деревьях сомнища ворон сокрушали воздух надрывным карканьем. Скоро ратаи выбрались на широкое картофельное поле, без трав и кустов, и земля под ногами превратилась в вязкую липучую грязь, вперемешку с частыми лужами мутной воды. Зачавкали, захлюпали по жиже обмотками. Селезень увяз сапогом, и выдернул его наружу без подметки, достать и подвязать подошву охранники не дали времени — так и потопал дальше в одном сапоге. Другой дубравец оставил на поле башмак целиком.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
