Словно не предметы находились вокруг него, чтобы служить его нуждам, а он находился при своих вещах как их хранитель и сторож, как служащий музея, но не хозяин в собственном доме.
Маленьким паучком он ткал меж пропыленных монументов прошлого тонкую паутинку своих дней; он крепил ее к тому, что окружало его, как к чему-то, во много раз превосходящему его самого и необыкновенно чуждому.
Дом этот был наполнен тем характерным запахом, который приобретают старые вещи, предоставленные самим себе, ставшие полноправными хозяевами помещения, в котором находятся.
Франсуаз выглядела в этом окружении чем-то странным и крайне опасным. Одетая в кожаный полудоспех, закинув ногу на ногу, она казалась варваром, пирующим на обломках павшей империи.
– Вашего спутника нет с вами? – спросил Дворфин.
– Нет. Он должен был уехать в столицу королевства. Это дело закончено. Я остаюсь здесь только потому, что должна дать показания на суде.
– Да, – согласился хозяин дома. – Я видел, как он уезжал из Бармута… Хотите коктейль?
Франсуаз посмотрела на него так, словно получила крайне непристойное предложение. Ни в словах, ни в тоне Дворфина не было и тени чего-либо подобного, и все же он смутился.
– Это самое меньшее, что я могу для вас сделать, госпожа демонесса, – произнес он.
Девушка царственно кивнула.
– Я не знала, что ваша дочь была подругой Джорджии, – заметила она.
– Это так… Бренда никогда не была так богата, как Джорджия, а мое положение в городе не сравнится с положением ее отца. Но они были подругами.
– Бренда тоже хотела уехать? – спросила Франсуаз, делая глоток.
– Да. Я никогда этого не понимал. Мы с женой всю жизнь прожили в этом городе, как и наши отцы. Восемнадцать поколений Дворфинов никогда не покидали Бармут. Кто знает, что на уме у этих девчонок…
– Вы были против?
– Она никогда не слушала. Ей нравились разговоры Джорджии – о столице, о карьере. О независимости.
Франсуаз отвела руку с бокалом немного в сторону, удивленно рассматривая его содержимое.
– Бренда не понимала, что все это не для нее. Джорджия богата, а моя дочь такой не была. Она не могла разделить мечты своей подруги, ей следовало остаться в городе, где она выросла, и прожить здесь всю жизнь.
Франсуаз несколько раз моргнула, ее глаза широко раскрылись. Она начала задыхаться.
– Но Бренда не слушала меня. Старый отец для нее не существовал. Она не подчинялась мне, говорила, что справится со всем сама. Как дочь может спорить со своим отцом? Это же ненормально.
Франсуаз приподнялась с кресла, ее лицо стало белым, губы судорожно вздрагивали. Хрустальный бокал выпал из изящных пальцев. Он не разбился, но утонул в толстом ворсе ковра.
Девушка упала на колени.
– Я не хотел никого убивать, – произнес Дворфин. – Я только должен был им показать, что меня надо слушаться. Я мужчина и гораздо старше их.
Бродя по городскому парку, я видел суфражисток. Они были совсем как моя дочь. Никого не уважали. Презирали порядок. Вели себя вызывающе. И я понял, что надо положить этому конец.
Франсуаз лежала на широком ковре, ее тело неестественно выгнулось. Лицо девушки становилось все бледнее, в глазах появился лихорадочный блеск. Таково было действие порошка эфедры.
Майлус Дворфин встал над ней.
– Когда я овладел первой из них, то понял, что этого недостаточно. Они должны были умирать – умирать в муках, чтобы все остальные поняли, к чему может привести неуважение.
Я думал, что Бренда это поймет, мне казалось, она одумается и отбросит свои бредовые идеи. День за днем я ждал, что она подойдет ко мне и скажет: «Папа, я ошибалась. Я была неправа».
Но знаете, что она сказала? Знаете?
Она сказала, что не хочет ни дня оставаться в этом вонючем Бармуте. В этом вонючем Бармуте – это ее слова! Вот как она назвала город, в котором я прожил всю жизнь, город, где жила и умерла ее мать!
Она потребовала, чтобы я увез ее. В столицу, где бы ей было весело. Да, у меня достаточно денег, чтобы уехать, но разве дело в деньгах?
Она говорила, что это Бармут во всем виноват. Что только здесь могло появиться такое чудовище, такой подонок. Такими словами она назвала родного отца!
Мне пришлось наказать и ее.
Я понимал, что моя работа только начинается. Теперь Виже будет осужден, и это прекрасно, так как он тоже не уважал устои. Он только говорил о традициях, а на самом деле был таким же бездельником, как и остальные! Майлус Дворфин наклонился над Франсуаз. – А теперь настала и твоя очередь. Такие, как ты, еще опаснее. Вы будоражите умы детей, заставляете их отворачиваться от отцов, от своей семьи. Но теперь ты узнаешь, что должна подчиняться!
Он уже раскрыл застежки на своих брюках; его половой орган начинал приходить в возбуждение. Майлус Дворфин протянул руку, чтобы дотронуться до тела Франсуаз.
Девушка выбросила вверх ногу, и кончик ее сапога глубоко ушел в тело Дворфина.
– Ты тоже узнаешь, – процедила она.
Мужчина не привык к физической боли, он свернулся, словно грязная половая тряпка, и застыл неподвижно на полу. В окружении старинных величественный вещей он казался кучкой мусора, которую необходимо собрать на совок и выбросить вон.
ГЛАВА 19
– Он изнасиловал и убил собственную дочь, – произнесла Франсуаз. – Такое в голове не укладывается.
– Напротив, – сказал я. – Это более чем понятно. Мы говорили о том, что в акте изнасилования секс – это не главное. Чаше всего основную роль играет принуждение.
Родители имеют власть над детьми с рождения. Когда ребенок взрослеет, власть эта уменьшается. Каждый отец, каждая мать ищут способы сохранить влияние на детей – тем или иным способом.
Почему многие тинейджеры, едва став самостоятельными, стремятся жить отдельно? Само общение с родителями, даже самыми хорошими, пропитано духом господства и подчинения. Когда дети начинают бунтовать, родители прибегают к самым крайним мерам.
– Таким, как изнасилование?
– Конечно же, Дворфин ненормален, но его сумасшествие позволяет нам яснее понять поведение здоровых людей. Никого не удивляет, когда родители бьют детей, порой даже очень сильно. Это можно осуждать, можно карать и по закону, но в самом факте нет ничего необыкновенного. А от избиения один шаг до убийства и изнасилования…
– Виже будет освобожден?
– Да. И хотя он уже никогда не сможет встречаться с Джорджией, произошедшее пошло ему только на пользу.
– Джорджия все равно бросила бы его – рано или поздно.
– Ты права. Наместник Аргедас тоже извлечет пользу из случившегося. Все влиятельные люди города поспешили осудить его сына за убийство; теперь они чувствуют свою вину, и Аргедас не замедлит этим воспользоваться.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
