ним на остров Беринга и на Алеутские острова. Так что не только ительмены носили на Камчатке фамилию Хотунцевский. Однако пока неизвестны примеры того, чтобы кто-то из коренных камчатских жителей получил фамилию Беринг.
* * *
В те же дни, 17 апреля 1741 года, два доношения – Сенату и Синоду – были подготовлены к отправке в Петербург и Георгом Стеллером. Стеллер, известный в первую очередь как ученый-натуралист, имел также теологическое образование – он изучал теологию и медицину в университетах Виттенберга и Галле, работал учителем в сиротском приюте Галле, крупнейшем центре пиетизма. После приезда в Россию в 1734 году он первые годы служил личным медиком новгородского архиепископа Феофана Прокоповича – сподвижника Петра Великого, обладавшего огромным авторитетом. Хотя Феофан умер еще в 1736-м (после чего Стеллер и устремился в Великую Северную экспедицию), у Стеллера, видимо, сохранились связи с Синодом. Возможно даже, что у него была отдельная духовная миссия, о которой он ни Миллеру, ни Гмелину, ни Берингу не докладывал.
Именно на этой почве Стеллер, возможно, сблизился с Берингом во время совместного пребывания в Большерецке – первоначально участие натуралиста в американской экспедиции не планировалось, но командор сам пригласил его. Вот как пишет об этом сам Стеллер:
«В 1740 году в прошении, направленном Высокоправительствующему Сенату, я покорно просил дозволения сопровождать капитана Шпанберга в другом предстоящем плавании – в Японию, чтобы, учитывая уже понесенные великие затраты, меня облекли заданием собрать подробные сведения об островах на пути, а также о самой Японии.
Но когда капитан-командор Беринг узнал о моем ненасытном желании посетить чужие земли и обследовать их состояние и диковины, он направил мне в феврале 1741 года особое письмо из гавани Святого Петра и Святого Павла, в котором просил прибыть к нему, чтобы обсудить со мной различные вопросы.
Я сразу понял, что меня хотят убедить присоединиться к экспедиции в Америку, и не стал понапрасну терять время: со служилым человеком я выехал на собачьих упряжках, чтобы с ним встретиться.
Как только я прибыл, он привел мне множество оснований необходимости и полезности услуг, которые я мог бы оказать, и как благосклонно мое предприятие будет воспринято в высоких сферах, если я решу стать его спутником.
Я ответил, что не имею приказа плыть в Америку, а сам не осмеливаюсь принять такое решение, тем более что я уже попросил дозволения Правительствующего Сената отправиться в Японию. Я добавил, что решение плыть в Америку можно счесть весьма вольным и бездумным нарушением, если американское путешествие затянется и меня не окажется на месте по прибытии приказа отправиться в Японию.
Но капитан-командор заверил меня, что возьмет на себя всю ответственность, а также обратится относительно меня с прошением в Правительствующий Сенат. Кроме того, он обещал также предоставить мне все возможности для достижения чего-либо существенного и, при необходимости, выделить мне людей, сколько потребно, так как мне придется оставить тех, кто мне здесь подчиняется.
Позднее, посовещавшись со всеми офицерами экспедиции, он также передал мне официальное письмо с предложением, хотя и касающимся лишь точного наблюдения минералов.
Поэтому я решил принять предложение ввиду того, что изучение Камчатки от этого никак не пострадало бы»[91].
Донесение Синоду о необходимости духовной миссии на Камчатке было написано Стеллером еще 5 января 1741 года. 17 апреля он послал «Предложения» Сенату об усовершенствовании жизни и торговли на Камчатке, где он упоминает, что также послал доношение в Синод о необходимости распространения на Камчатке христианства. В нем Стеллер пишет о необходимости прислать на Камчатку необходимое число священников, построить церкви, организовать школы. Он сурово критикует нравы русского населения Камчатки. К христианам, погрязшим в многочисленных грехах, у пиетиста Стеллера снисхождения нет. Совершенно иначе он отзывается о коренных жителях полуострова:
«Неверные народы суть добросердечны, справедливы, весма правдивы, во обещаниях постоянны, странноприимны, трудолюбивы, боязливы, однако ж и неглупы. Когда что лучшее видят, то к тому аки быстрым потоком несутся, а к худому, хотя и с принуждением, но неохотно текут. Что же до суеверия языческаго надлежит, суетны они более от невежества, нежели безбожны, и когда приятно обличают их, то и самым себе безмерно смешны».
Это совершенно новый взгляд на «туземцев», только-только начавший распространяться в Европе, в первую очередь среди миссионеров-пиетистов. Для пиетистов аборигены были сродни маленьким детям – они от природы чисты душой, но им необходимы крещение, образование и просвещение в христианском духе, и если они его получат, то все будет хорошо. Это по-прежнему взгляд «христианина-взрослого» сверху вниз на «туземца-ребенка», но это и огромный шаг вперед в развитии представлений о соотношении разных народов. Ранее в Европе господствовал взгляд на всех нехристиан как на дикарей, греховных по своей натуре.
В России отношение к иноверцам всегда было менее снисходительным и более практичным, в первую очередь потому, что с ними издавна приходилось жить бок о бок. Мы уже наблюдали, что практически на всем протяжении Великой Северной экспедиции высокое начальство в Сенате и Адмиралтейств-коллегии указывало, что следует проявлять дружелюбие к местным жителям. В инструкциях Беринга и его офицеров часто это подчеркивается. Однако ситуация на местах развивалась порой далеко не так гладко.
Что касается Беринга и Чирикова, то оба они были в первую очередь морскими офицерами и вопрос этот их касался косвенно. Однако стоит предположить по их синхронно написанным письмам, что к этому моменту все трое, встретившись, наверняка обсудили этот вопрос.
Все рассматриваемые здесь послания Беринга, Чирикова и Стеллера дошли до Санкт-Петербурга, судя по делопроизводственным пометам, с одной почтой в конце декабря 1741 – начале января 1742 года. Однако политическая ситуация в столице Российской империи опять резко изменилась. В результате военного переворота 25 ноября 1741-го и прихода к власти Елизаветы Петровны кабинет-министр Остерман был арестован, а президент Адмиралтейств-коллегии Головин формально сохранил должность, но лишился влияния. Все усилия наших героев снова остались втуне…
* * *
4 мая 1741 года все ключевые фигуры экспедиции окончательно согласовали маршрут, и данный факт закрепили соответствующим постановлением консилиума.
Постановление совещания 4 мая, которому приписывается такое неблагоприятное значение для судьбы экспедиции, было, в сущности, предрешено еще в Петербурге. Для полного понимания стоит привести ниже текст сенатского указа от 21 февраля 1733 года:
«Указ Ея Императорского Величества самодержицы Всероссийской ис Правительствующего Сената Адмиралтейской колегии. По указу ея императорского величества Правительствующий Сенат, слушав доношения и мнения Адмиралтейской колегии о дополнении в ынструкцию отправляющимся в Камчатскую экспедицию, чтоб в вояж сперва шли по предложению и мнению профессора Делила и по их общему разсуждению. И когда самые американские берега тамо найдутся, то на оных побывать и разведать подлинно:
