мне, когда за окнами уже царит ночь? Мысль о том, что это может быть связано с исчезновениями, пронзила меня ледяным лезвием тревоги. Сердце забилось быстрее, будто предчувствуя, что грядущий разговор изменит больше, чем просто этот вечер.
Я спустился вниз, шаги эхом отдавались в пустом коридоре, где сквозняк слегка колыхал тяжёлые портьеры, создавая иллюзию чьего-то невидимого присутствия. Слабый свет от настенных светильников едва освещал мраморный пол, отражая мои движения, как будто я шагал в компании собственной тени. Юна стояла у окна, её силуэт был очерчен бледным лунным светом, пробивающимся сквозь тонкую вуаль инея на стекле. Она выглядела так, будто сама стала частью ночного пейзажа — хрупкой, но в то же время упрямо несгибаемой. Её взгляд был сосредоточен, устремлён куда-то за пределы видимого, но когда она заметила меня, на её лице появилась лёгкая, едва заметная улыбка, словно тонкая трещина в ледяной маске задумчивости.
Мы сели в гостиной, где камин лениво потрескивал, излучая мягкое, тёплое свечение, которое оживляло тусклые тени на стенах. Я устроился в кресле напротив, опершись локтями о подлокотники, и, нахмурившись, спросил:
— Что случилось? Что-то с Лиамом?
Юна покачала головой, её глаза на мгновение потемнели, словно она удерживала в себе слова, которые не хотела произносить вслух.
— С Лиамом всё в порядке. Он уехал в резервацию помогать отцу. Поняв, что мне тут ничего не угрожает, он решил, что его присутствие не столь необходимо.
Я сдержал раздражённый вздох, чувствуя, как внутри поднимается волна негодования. Дурак. Оставил сестру одну в таком неспокойном городе, где люди исчезают, будто тени на закате. Даже не удосужился попросить меня приглядывать за ней.
— А как же исчезновения? — спросил я, стараясь скрыть недовольство в голосе, хотя оно всё равно проскользнуло в интонациях, как нож сквозь масло.
Юна посмотрела мне прямо в глаза.
— Лиам доверяет тебе. Он думает, что со мной ничего не случится, пока я рядом с тобой.
Эти слова застряли в голове, словно заноза, оставив после себя странное чувство. Я не знал, что это было — польщён ли я такой верой или ещё больше разозлён на его беспечность. Доверие — хрупкая вещь, и оно могло стать обузой, если к нему относиться как к должному.
— Так зачем ты пришла ко мне в столь поздний час? — спросил я, чувствуя, как внутри скребётся подозрение, пытаясь найти трещину в её спокойствии.
Юна чуть наклонила голову, её губы тронула мягкая улыбка, такая простая и искренняя, что в ней не было ни капли притворства.
Юна слегка замялась, опустив взгляд на свои сложенные на коленях руки. Пальцы нервно перебирали край рукава, как будто она собиралась сказать что-то важное, но никак не могла найти нужных слов. Затем она подняла глаза, в которых мелькнула искра сомнения, быстро сменившаяся лёгкой, почти застенчивой улыбкой.
— Просто соскучилась…
Я едва не поперхнулся воздухом, и неловкость пронзила меня с неожиданной силой. Чувствовал, как щеки начали предательски краснеть. Чёрт возьми…
Я откашлялся, пытаясь одёрнуть себя и вернуть привычную маску равнодушия:
— Ну… вообще-то я собирался ложиться спать.
Юна, всё ещё улыбаясь, слегка приподняла бровь, её взгляд стал почти игривым.
— Так мне уйти?
Я замялся.
— Если хочешь, можешь остаться, — пробормотал я, не глядя прямо на неё, чтобы не выдать себя ещё сильнее.
Я велел служанкам приготовить для Юны комнату, стараясь выглядеть как можно спокойнее, хотя внутри всё кипело. Странная она девушка. Очень странная. Её присутствие сбивало с толку, словно она знала что-то, что оставалось мне недоступным. Когда они с Лиамом узнали, что я Айронхарт, конечно, удивились, но их отношение ко мне не изменилось. Они просто сказали, что дети не должны нести ответственности за грехи родителей.
Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь тихим потрескиванием огня в камине. Юна первой нарушила молчание:
— Ты всегда такой серьёзный, Максимус? — спросила Юна с лёгкой усмешкой, склонив голову набок.
Я отвёл взгляд к огню, наблюдая, как языки пламени извиваются и танцуют в камине, словно отражая хаос моих мыслей. Лёгкий спазм в груди напомнил о том, как трудно порой прятать эмоции за привычной маской равнодушия. Я сжал подлокотники кресла чуть сильнее, чем нужно, пытаясь вернуть себе спокойствие, но пальцы всё равно предательски дрогнули. — её голос был мягким, но в нём слышалась лёгкая насмешка.
Я усмехнулся.
— Возможно. Это проще, чем казаться легкомысленным.
Юна качнула головой:
— Иногда мне интересно, что скрывается за этой бронёй.
Я посмотрел на неё, прищурив глаза.
— А тебе не кажется, что ты слишком любопытна?
— Может быть, — её улыбка стала шире, и в ней было что-то тёплое. — Но именно это помогает мне узнавать людей. А ты... Ты не из тех, кто легко открывается.
Я вздохнул:
— Потому что открытость делает уязвимым. А уязвимость — это слабость.
Юна наклонилась вперёд:
— А может, наоборот? Быть уязвимым и не бояться этого — значит быть сильным.
Я задумался, её слова эхом отозвались внутри.
— Возможно, ты права. Но это слишком рискованно.
Она засмеялась, тихо и искренне:
— Жизнь и есть риск, Максимус. Разве нет?
Я усмехнулся про себя, чувствуя, как эти слова задели какую-то глубоко спрятанную струну. Конечно, риск — это неотъемлемая часть всего, что я делал. Каждое решение, каждое движение клинка, каждое произнесённое слово — всё было игрой на грани. Но когда дело касалось сердца, риск становился пугающим. Ведь потерпеть неудачу в бою — это одно, а проиграть в доверии или чувствах — совсем другое. В бою ты хотя бы знаешь, что делать, чтобы выжить. С чувствами такого простого рецепта нет.
Я посмотрел на неё и на мгновение почувствовал, как стены, возведённые вокруг моего железного и непреклонного сердца, дали трещину.
Слова, которые звучали просто, но застревали в памяти, как самое важное напоминание о том, кем я был и кем хотел быть. В них была истина, от которой не спрячешься ни за титулами, ни за масками. Возможно, именно это и пугало меня больше всего.
***
Так и продолжились мои учебные будни. Как-то так получилось, что Юна теперь часто оставалась у меня в усадьбе на ночь. Я не противился этому — наоборот, радовался её компании. В её присутствии было что-то успокаивающее, как будто её тихий голос и лёгкая улыбка могли отогнать любые тени, что прятались в углах моего сознания. Я вспоминал один вечер,
