Он сгорал от страсти к Табубе. Он не мог, если бы и захотел, выбросить из головы ее образ – как она смеется, как двигается, как ходит. Все, что требовало его внимания и времени, отвлекая от этих мыслей, вызывало у Хаэмуаса бешеную ярость, и вчерашние откровения Гори тоже стали причиной его раздражения.
Едва закончился обед, Хаэмуас поднялся и вышел из зала. Он прошел в самый дальний угол сада и недвижно стоял там, глядя, как в небе встает бледная, идущая на убыль луна. Сегодня он уже совершил над собой огромное усилие – навестил жену в ее покоях, чтобы оказать внимание, сыграть с ней партию в сеннет, но теперь силы покинули его.
Утром ему вовсе не хотелось отправляться осматривать гробницу. Она стала для него олицетворением самой главной беды в безбрежном море других, мелких неприятностей. Он хотел лишь одного – спокойно ждать, не соизволит ли Табуба под каким-нибудь предлогом навестить его. Он сам собирался к ней через несколько дней, выбрав в качестве предлога рецепт лечебного средства из трав. Хаэмуас понимал, что на самом деле никакой предлог ему не нужен. Она была вдовой, а он – царевич и вправе иметь столько жен и наложниц, сколько ему заблагорассудится; но в глубине души это наваждение не давало ему покоя и будило чувство вины. Эта страсть захлестнула его с такой силой, что все прочее – работа, семья, государственные дела – перестало хоть что-то для него значить. Он уже принял решение, что впредь ничто не должно мешать ему, ничто не должно вставать между ним и предметом его вожделений. Он хладнокровно начал разрабатывать собственную кампанию по завоеванию этого ценного трофея.
Хаэмуас вздохнул, и охватившее его наваждение, казалось, еще усилилось, когда он обвел взглядом вокруг. Стояла роскошная, исполненная неги ночь, легкий ветерок ласкал кожу, а на черном небе ярко горели драгоценные россыпи звезд. Хаэмуасу вдруг вспомнилась бирюзовая сережка, найденная Гори, и его охватила гордость, не лишенная, однако, и примеси стыда. Он ясно увидел мысленным взором, как эта сережка качается в ухе на фоне высокой смуглой шеи, как она запутывается в гриве черных волос, источающих аромат мирры. Как она пришлась бы ей к лицу! «О, Тот! – тихо простонал Хаэмуас, воздевая руки, силясь унять душевную муку. – Если только ты меня любишь, помоги же мне! Помоги!» Символ божества[5] поднял высоко над домом свои острые рожки, разливая повсюду холодный, равнодушный свет.
Хаэмуас опустился на траву. Он сидел, прислонившись спиной к стволу дерева, и долго смотрел, как в доме то в одном, то в другом окне веселым, ярким светом загораются лампы. Прошло еще какое-то время, и все огни погасли. С противоположной стороны стены, окружавшей сад, где располагались помещения для прислуги, обширные амбары и огромные кухонные постройки, слышались веселые взрывы смеха, громкий стук костей и фишек. Вскоре стихли и эти звуки.
Из-за кустов показался свет лампы, и до Хаэмуаса донесся голос Касы:
– Царевич, ты здесь?
– Да, – ответил Хаэмуас, не вставая с места. – Что-то мне не хочется спать, Каса. Разбери мне постель и поставь воду в прихожей, чтобы я мог умыться перед сном. А потом можешь идти отдыхать.
– Сам умоешься, царевич? – В голосе Касы слышалось возмущение, хотя Хаэмуас и не мог видеть его лица. – Вообще-то, я…
– Спокойной ночи, Каса, – твердо произнес Хаэмуас, и свет лампы, тревожно метнувшись в сторону, вскоре исчез за невидимыми колоннами. На самом деле у Хаэмуаса слипались глаза и все тело словно налилось свинцовой тяжестью, но под покровом этой телесной усталости его душа пребывала в смятении.
Когда в доме погасла последняя лампа, Хаэмуас поднялся, собираясь прогуляться по усадьбе, может быть, взглянуть на реку, но вместо этого он, сам того не желая, спустился к причалу, отвязал маленький ялик и достал весла. Это безумие, вновь и вновь убеждал его голос рассудка, но Хаэмуас словно зачарованный сильно работал веслами, зорко оглядывал пустынные, залитые лунным светом речные берега и при каждом ударе повторял про себя имя Табубы.
Мимо проплыли погруженные в молчаливую тьму северные предместья. Один раз на реке ему попался ярко освещенный плот, на котором развлекались любители покутить, но вскоре шум и крики стихли вдали. Хаэмуас повернул к восточному берегу, не обращая внимания на усталость и боль в ногах и плечах. «Я не должен этого делать, – говорил он себе. – Если кто-нибудь меня увидит, люди решат, что великий царевич лишился ума. Возможно, так и есть. Возможно, я попал во власть некоего волшебства. Возможно даже, что в эту минуту я лежу у себя дома в собственной постели и мне, очарованному луной, повелительницей Тота, только грезится, что я чего-то хочу, куда-то плыву. Что же, пусть чары длятся подольше. Пусть одолеют меня, пусть эта ночь рассеет живое время, истинную реальность, пусть приведет меня к ее дому, где я смогу, словно влюбленный юноша, стоять, скрытый полночной тьмой». Вода серебристыми струйками стекала с его весел, легкие волны бежали по реке, постепенно замирая и растворяясь во тьме там, где находился невидимый берег.
Крошечный причал перед ее домом легко было не заметить, так густо он был окружен прибрежной зеленью, но Хаэмуас точно подвел лодку к нужному месту. Он вышел на берег, привязал ялик и двинулся вперед по тропинке. На песчаной дорожке, усыпанной ломкими пальмовыми листьями, его шаги были совсем не слышны. Высокие деревья по обе стороны быстро уходили в темноту, неподвижные и величественные, словно колонны в храме, а их кроны высоко над головой нависали огромным шатром. Теперь Хаэмуас был почти уверен, что он в зачарованном сне. Еще один поворот тропинки, и его взору откроется дом с белыми стенами, сумрачно и таинственно сереющими в темноте, с закрытыми наглухо крошечными окошками. Он продолжал путь.
Вдруг Хаэмуас краем глаза заметил в стороне какое-то неясное движение и на время позабыл о своем ощущении нереальности происходящего. Он остановился. Кто-то крался за ним следом. «Надо было по крайней мере взять с собой Амека, – подумал Хаэмуас, напрягая слух и зрение. – Какой же я глупец». Он напряженно ждал, когда между деревьев послышится еще шорох. Шорох послышался, и через секунду, ступая по земле босыми ногами, навстречу ему вышла Табуба. В полутьме бледно вырисовывался ее силуэт. Распущенные волосы черным облаком обрамляли четко очерченное лицо. Хаэмуас с внутренним содроганием заметил, что на ней не было ничего из одежды, кроме легкой полупрозрачной ночной юбки, повязанной на бедрах. Без тени удивления она подошла к нему и остановилась.
– Царевич Хаэмуас, – сказала Табуба, – я могла бы догадаться, что это именно ты. Воздух сегодня полон твоим присутствием.
