– Мэм, это ваша машина?
– Да, но…
Он принимает оборонительную стойку.
– Очень медленно поднимите руки и положите на затылок.
Краем глаза я чувствую какое-то движение. Офицер тоже. Он поднимает пистолет, готовясь выстрелить. Я вскидываю руку, останавливая Коннора, выпрыгивающего из машины «Скорой помощи».
– Моя мама не виновата! – кричит он.
Я обнимаю сына, поворачиваясь так, чтобы закрыть его собой, если полицейский вдруг решит выстрелить.
– Коннор, тише, все хорошо, – успокаиваю его.
Но сын вырывается из объятий:
– Это Уилла и Мэнди все подстроили. Они пытались меня подставить, как будто я во всем виноват.
Мэнди за спиной офицера вопит еще громче:
– Он врет! Разве вы не знаете, кто он? Его отец – Мэлвин Ройял! Он сын серийного убийцы. Он связал Уиллу и сказал, что хочет живьем содрать с нее кожу. Я была там! Я видела, как она была привязана к стулу! Скажи им, Коннор. Ведь это правда. Скажи им!
Сын качает головой.
– Я не… Она не… Я имею в виду, что Уилла позвонила мне и сказала, что ей нужна помощь. Она уже была связана, когда я ее нашел… – Голос сына начинает дрожать.
– Тише, Коннор, – прошу я его. – Больше ничего не говори.
– Но, мама… – Он несколько раз моргает, словно пытаясь сосредоточиться. – Я не сделал ей ничего плохого.
В его голосе такое отчаяние, что у меня чуть сердце не останавливается.
– Знаю, сынок.
– Я не… – Он качает головой и снова моргает. – Я не…
Кажется, ему плохо.
– Коннор? Коннор!
Сын начинает оседать. Он слишком тяжелый, чтобы удержать его, и я могу только смягчить падение собственным телом, когда мы вместе валимся на землю.
– Я не как он. Не как Мэлвин. Я не монстр.
Я обнимаю его за плечи и только тут понимаю, что плачу.
– Коннор! Ты меня слышишь? Помогите! – кричу я.
Парамедики мигом подскакивают к нам, снимают Коннора с моих колен и кладут на землю. Я, как в тумане, наблюдаю, как они проверяют его жизненные показатели, пытаются привести в чувство. Они действуют уверенно и четко, но я вижу, как они торопятся. И мне страшно.
– С ним все будет хорошо? – кричу я.
Они не отвечают – слишком заняты Коннором. Поднимают его на каталку и везут к машине «Скорой помощи». Я иду следом и вдруг чувствую на плече чью-то руку. Это офицер.
– Мэм, мне нужно, чтобы вы прошли со мной и ответили на вопросы.
Разворачиваюсь лицом к нему:
– Я не оставлю сына.
Полицейский тянется за наручниками.
– Мэм…
Я оскаливаюсь и широко развожу руки.
– Единственный способ изолировать меня от сына – это застрелить меня.
Офицер не поднимает пистолет, и я опять поворачиваюсь к машине. Полицейский отпускает меня, но до са́мой больницы едет за «Скорой» с включенной мигалкой и сиреной. Коннором занимаются всю дорогу – ставят капельницы, вводят лекарства, выкрикивая какие-то цифры и статистические показатели, в которых я ни бум-бум.
Я стараюсь не мешать и, сидя в сторонке, могу только прикасаться к ногам Коннора. Они почему-то голые, и, глядя на них, я вспоминаю, как когда-то целовала эти пальчики, чтобы рассмешить сына. Это срабатывало всегда, даже если Коннор бился в страшной истерике. Как только я притворялась, что сейчас съем его ноги, сын не мог удержаться от хохота.
Не представляю, как я буду жить, если больше никогда не услышу его смех.
Гардения – маленький городок в сельской местности, больница тоже небольшая, и несколько тяжелораненых одновременно здесь большая редкость. Три «Скорых» подъезжают одна за другой с интервалом в десять минут, быстро заполняя стоянку.
Я останавливаю первую попавшуюся сотрудницу:
– Ви, моя дочь… Ее привезли с ранением живота.
Женщина опускает руку мне на плечо:
– Ею занимаются.
Я чувствую, что дрожу от страха.
– И мой сын – я приехала вместе с ним.
– Как только что-то выясним, сразу сообщим.
Я даже не понимаю, что иду вместе с ней в приемный покой и оказываюсь лицом к лицу с тем самым офицером. Он жестом указывает на стул. Сажусь только потому, что не знаю, чем еще себя занять. Не замечаю, как полицейский куда-то отлучается, но он снова возникает передо мной и предлагает кофе.
Неожиданно со стороны человека, которому я совсем недавно предлагала застрелить меня.
Через несколько минут подъезжает четвертая машина. Я слышу ее сирену, а потом в отделение неотложной помощи заходят медики и Мэнди, все еще оплакивающая свою бедную подругу и те ужасы, которое они пережили из-за мальчика-монстра.
Еще не успев осознать это, я вскакиваю с места. Полицейский, видимо, тоже растерян моей внезапностью, потому что я уже пробегаю половину приемного покоя, прежде чем он делает жест, пытаясь остановить меня.
Поздно. Я подскакиваю к Мэнди, не задумываясь, протягиваю руку и срываю с ее шеи эту идиотскую цепочку с талисманом. Мэнди протестующе визжит.
Я раскачиваю цепочку перед ее лицом.
– Думаешь, я не знаю, что это? Думаешь, я не знаю все и про тебя, и про Уиллу, и про Джульетту? И про идиотские игры, в которые вы любили играть?
Взгляд Мэнди меняется. В нем изумление и страх. Она моргает, пытаясь изобразить саму невинность:
– Не понимаю, о чем вы говорите. – Она смотрит мимо меня на полицейского: – Она только что напала на меня у вас на глазах. Разве вы не остановите ее?
Я наклоняюсь к ней ближе.
– Я нашла сообщения в телефоне Джульетты. Она так и не удалила их. И не удалила секретный чат.
Ее рот открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на берег.
– Да, а еще мы нашли тело Джульетты, – сообщаю я и, по наитию, добавляю: – Я говорила на месте преступления с судебным патологоанатомом. Все подстроено как самоубийство, но она считает это убийством. Положение тела указывает, что Джульетта себя не убивала.
Мэнди таращится на меня, судорожно глотая воздух.
– Это Уилла, – уверяет она. – Она все придумала. Клянусь, это так. Она сказала, что убьет меня, если я не подчинюсь. – Мэнди поворачивается к полицейскому: – Поверьте мне. Уилла спланировала свое похищение. Она связала себя, взяла нож, чтобы все выглядело так, будто ее ранили. Клянусь, я не знала, что она задумала, пока не пришла туда…
* * *
Восстановление после ранений – дело небыстрое. Я знаю это на собственном горьком опыте после Сала-Пойнта. Раны Ви и Коннора оказались серьезнее, чем думали вначале, и обоих доставили вертолетом в ближайший центр неотложной помощи высшего уровня – в больницу Университета Дьюка в Дареме. Коннор пролежал неделю в коме – у него диагностировали кровотечение из средней менингеальной артерии[30], – а Ви сделали несколько операций, чтобы спасти кишечник после пулевого ранения. Но они поправятся. Как без устали напоминает Сэм, наши дети сильные. Они уже многое вынесли и еще вынесут.
Слава богу, окружной прокурор Нортона отказался выдвигать обвинения, и Сэм и Ланни смогли приехать в Дарем сразу после моего звонка. Не будь рядом никого из моей семьи, я вряд ли пережила бы те мучительные дни ожидания, пока Коннор придет в себя.
Окружной прокурор обосновал свое решение отсутствием тела и, следовательно, нехваткой доказательств для квалификации характера преступления. В газетах написали, что это не значит, что в нашем доме никого не убивали: просто мы оказались достаточно ушлыми, чтобы ничего нельзя было доказать.
Это полная чушь, разумеется. Если б у нас хватило ума убить человека и спрятать труп, то его хватило бы и сообразить: не стоит оставлять столько улик. Но мы с Сэмом понимаем то, о чем в заявлении окружного прокурора не сказано, но подразумевается: как только обнаружат тело, Сэма арестуют, поскольку он по-прежнему единственный подозреваемый.
Так что опасность остается, однако мы привыкли к такой жизни. Другой у нас нет.
Но хотя бы угрозы в адрес Коннора немного поутихли.
Когда Майк узнал от меня о секретном чате, то вместе со своей командой из ФБР сумел добиться судебного приказа и разблокировать секретное приложение в телефоне Кевина. Там обнаружилось полным-полно компрометирующих обсуждений с его несколькими интернет-друзьями. И, похоже, весьма жуткого содержания.
