Читаем без скачивания В степях Зауралья. Трилогия - Николай Глебов

— Залезь на крышу и через трубу предложь бандитам сдаться. Как только крикнешь, сейчас же отходи от трубы.

Дороня пополз. У северного ската нанесло большой сугроб снега. Взобравшись по нему на крышу, Третьяков наклонился к трубе и крикнул:

— Эй, там, выходи, сдавайтесь! — и отпрянул от трубы. В ответ послышался выстрел. Пуля пролетела, едва не задев Дороню. Он поспешно скатился вниз. Прошло несколько томительных минут. Дверь землянки неожиданно раскрылась, показался старик и торопливо засеменил к чоновцам.

— Руки вверх!

Глухой продолжал бежать.

— Не стрелять! — скомандовал Новгородцев и пропустил рыбака через цепь. В землянке послышался шум борьбы. В порванной кофточке с распущенными волосами выскочила молодайка.

— Руки вверх!

Женщина испуганно вскинула руки над головой.

— Там под нарами ребятишки! — истошно крикнула она и, пошатнувшись упала. Новгородцев распорядился вынести ее в безопасное место и, сняв с себя полушубок, накрыл им женщину.

— Огонь по окнам!

Дзинькнули стекла, послышался треск рам. Десятки пуль полетели в землянку. Перестрелка длилась недолго. Бандиты перестали отвечать на выстрелы: вышли патроны. Из трубы показалась синяя струйка дыма, затем прозвучал одинокий выстрел. Наступила жуткая тишина. Чоновцы осторожно заглянули через окна в землянку. На полу распростерто тело Рогожина, возле опечка лежал навзничь Землин, рядом пистолет с пустой обоймой, на чугунной подтопке тлела куча пепла. Из под нар вылезли испуганные ребятишки и с ревом уткнули головки в подол матери.

Новгородцев бережно разгреб еще теплый пепел и обнаружил обгорелый лист бумаги: «…Ишим… наши отряды…»

— Понятно, Землин имел связь с кулацким восстанием в Ишиме. Перед смертью сжег секретные документы. Что же, собаке собачья смерть! С бандой покончено! — Новгородцев обратился к Дороне: — Съезди в Островное, возьми подводу и отправь трупы бандитов в Марамыш.

Приласкав плачущих детей, командир вышел из землянки, чоновцы последовали за ним.

Прошло несколько дней. Третьяков все еще находился в ЧОНе, а мысль о Коле Дмитреве не покидала его. Почему не взяли Речкалова на поиски тела? Может, тогда бы раскрылась тайна смерти товарища? Нет ли тут ошибки?

Своими мыслями Дороня поделился с Новгородцевым.

— Кстати, — заметил тот оживленно, — я повезу Речкалова. Может ты, возьмешься сопровождать меня?

— Согласен. Тем более, по отношению к Речкалову, мне кажется допущена несправедливость.

Утро выдалось теплое, солнечное. В ярком голубом небе плыли редкие облака.

Сидевший в санях Речкалов сумрачно поглядывал на спутников и, прислушиваясь к разговору, беспокойно ворочался на месте. Ввалившиеся глаза, заострившийся нос и вся его поникшая под тяжестью горя фигура отражала глубокое душевное переживание. Когда-то веселый, первый затейник среди озернинских ребят, он замкнулся, стал недоверчив и мрачен. Попытка Дорони навести разговор на Колю Дмитрева успеха не имела.

— Раз вы считаете меня бандитом, то и толковать не о чем. — Речкалов уткнул лицо в воротник тулупа и замолчал.

— Хорошо, хорошо, Речкалов, — попытался успокоить его Новгородцев. — Вот приедем в Зверинку и выясним.

— Почему раньше не выяснили? Почему таскаете по тюрьмам? За что? За что, я спрашиваю? — откинув воротник, выкрикнул Речкалов и зло посмотрел на комиссара. — За то, что Землин меня не расстрелял вместе с Дмитревым? Может, легче бы мне было тогда смерть принять, чем видеть свой позор.

— Успокойся. Все будет в порядке. Ершистый ты, однако, парень…

В Звериноголовскую они приехали на следующий день. В станице было уже спокойно. После гибели вожака большая часть бандитов явилась с повинной, и жизнь в Притоболье пошла своим чередом.

Взяв с собой понятых[24] и Речкалова, Новгородцев с Дороней выехали.

Перед глазами открылась необъятная даль степи. Порой взлетали куропатки и, падая, зарывались в снег. На седьмом километре, поднявшись на ноги, Речкалов беспокойно оглядел местность и решительно положил руку на плечо Новгородцева.

Подводы остановились.

— Копайте здесь, — угрюмо произнес Речкалов и, сдвинув брови, начал следить за работой.

— Тут чарым[25], — послышался голос одного из понятых.

Комиссар с Дороней подошли ближе. Под верхним слоем снега блеснул на солнце наст. Он был так крепок, что выдерживал тяжесть людей.

— Разбросайте снег шире, отсекайте квадратами ледяную корку, — распорядился комиссар и опустился на колени. Вынутые куски чарыма люди бережно отнесли к дороге.

— Осторожно! — Новгородцев предупреждающе поднял руку. — Снимайте второй слой снега. Так. Хватит. Речкалов, подойдите ближе.

Под ледяным куполом чарыма лежал труп Коли Дмитрева.

Речкалов молча опустился на колени. В его груди послышались булькающие звуки.

— Плакать не надо, — в голосе комиссара прозвучала теплота. — Нет, плакать мы не будем, — повторил он в раздумье и провел рукой по лбу.

— Приготовить полог. Положить в сани убитого, — сказал он твердо. — Ехать шагом!

Дороня с Новгородцевым шли за санями, где лежал труп. Говорить не хотелось. Да и о чем?

ГЛАВА 11

После голодного года хлеба в коммуне «Борцы революции» уродилось на славу, высокие и дружные; пшеница уже входила на колос. Рожь была убрана и сложена в две большие клади у Кривых озер, в трех верстах от центральной усадьбы. Заканчивался и сенокос.

Весной Ян взял к себе в помощники Гришу Рахманцева. Машина часто «барахлила» и требовала тщательного ухода. Каждое утро Григорий вместе с Яном протирали, смазывали части, постепенно помощник изучил трактор. К концу лета уже самостоятельно водил его. После уборки хлеба Ян уехал к семье в Марамыш, и трактор оказался на руках Рахманцева.

Среднего роста, молчаливый, с медлительными движениями, привычный делать все обдуманно, он выделялся среди молодых коммунаров.

— На Рахманцева я надеюсь, — говорил перед отъездом Иоганн Осипу, — способный, машину знает хорошо, дело любит.

Осенью начался подъем зяби. На ночь Гриша оставлял машину у хлебной клади, а сам уходил в полевую избушку, что была за полверсты от места работы.

Однажды он задержался на пахоте. Трактор капризничал, и вспашка зяби подвигалась медленно. Идти к избушке было поздно, да и ночь была темной; Григорий вместе с прицепщиком Сашей Балашовым решили переночевать у клади. Фордзон стоял рядом. Чувствовалась осень, и трактористы, разостлав пиджаки возле трактора, вынуждены были вскоре их свернуть и перебраться на кладь. Вынув несколько снопов, они оказались в гнезде, защищенном со всех сторон плотной кладкой. На крышу пошли вынутые снопы. В гнезде было уютно и тепло. Намаявшись за день на работе, крепко уснули.

Из-за леса выплывала луна. От клади и стоявшего тут же фордзона легли тени. Бесшумно пролетела какая-то ночная птица и, заметив человека, взмыла вверх. Он шел крадучись, затем перебежал маленькую поляну и замер, прислушиваясь к шорохам ночи.

— Господи, благослови, — придерживая висевшую с боку солдатскую фляжку, он подошел к клади и начал поливать нижние снопы керосином. Переворачиваясь во сне с боку набок, Рахманцев уколол локоть о жабрей и проснулся. В ночном воздухе слышен запах керосина. Гриша выглянул из гнезда и тотчас юркнул обратно:

— Саш, Сашка, — начал он тормошить товарища, — внизу какой-то человек.

Сон с Балашова как рукой сняло. Приподнявшись на коленях, парни посмотрели вниз. Чиркнула спичка, показался слабый огонь.

— Да ведь это Мокшанцев! — раздумывать было некогда и, выставив ноги вперед, трактористы стремительно скатились с клади. Огонь уже начал лизать снопы. Отброшенный тяжестью тела Рахманцева, Мокшанцев отлетел от клади. Рванув с себя рубаху, Гриша начал захлестывать огонь, слабые отсветы которого падали на стоявший вблизи трактор. Начали тлеть и другие снопы.

— Отводи трактор! — задыхаясь от дыма, крикнул тракторист помощнику.

Саша кинулся к машине. Пока ребята тушили огонь, Мокшанцев очнулся и с несвойственной возрасту быстротой бросился бежать к лесу. Вырывая горячие пучки соломы из клади, Рахманцев яростно топтал их. Кладь продолжала дымить, но огонь ослабевал. Обожженными руками ребята тушили последние снопы. К утру на поляне валялись лишь обгорелая рубаха Рахманцева и остатки почерневшей соломы. Кладь была спасена.

Трактористов пришлось отправить в Марамышскую больницу. Мокшанцев исчез.

— Теперь понятно, кто отравил овец, погубил птицу, — говорил собравшимся коммунарам Осип.

— Волк линяет, да обычая не меняет, — сумрачно отозвался Ераска. — Все-таки хозяйство неладно у нас ведется.

— А что?